— Забыться. — Моя рука ложится на его твёрдые кубики пресса, мои длинные ресницы трепещут и закрываются; прикосновение даже через одежду обжигает пальцы, словно ожог. — Трахаться, — поправляю я себя, находя в себе смелость под покровом темноты.

— И с кем же, жена? Скажи лишь слово, и я насажу тебя на свой член.

Слова Мелека грубы, но моя киска сжимается, отчаянно жаждая всего, о чём он говорит, а вены вспыхивают хищным желанием.

— Я… — Это трудно произнести. Он из Хало. Я наполовину из Хало. Моя семья мертва.

Отпустив дерево за спиной, за которое я цеплялась мёртвой хваткой, я вцепляюсь кулаками в его рубашку, притягивая наши рты на расстояние вдоха.

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, муж. — Я яростно прижимаюсь своими губами к его. — Я хочу, чтобы ты наполнил меня своей спермой.

Никаких дополнительных приглашений не требуется. В долю секунды его пухлые губы накрывают мои, присваивая меня себе. Жёсткие пальцы сжимают мою задницу и впечатывают меня в непреклонную твёрдость тела Мелека; наши губы силой заставляют друг друга раскрыться, мы жадно сосём языки и кусаем податливую плоть, зубы сталкиваются в борьбе за доминирование. Единственная причина, по которой он победит, заключается в том, что я сама этого хочу. Я хочу, чтобы он подчинил себе каждое чувство в моём теле.

Заставил меня чувствовать.

Заставил меня забыть.

Заставил меня кричать.

Подтягивая меня вверх по своим рельефным мышцам, я едва успеваю обхватить ногами его крепкую талию, когда он вцепляется рукой в мои волосы и оттягивает моё лицо назад; я судорожно глотаю воздух. Мелек улыбается с порочной, разрушительной силой. Его дыхание учащается, но он не проявляет тех же признаков усталости, что и я.

— Скажи мне, жена, ты течёшь для меня?

Мой рот приоткрывается, и я замираю. «Течёшь» — это слабо сказано. Шлюзы открылись до такой степени, что он сможет пить меня большими глотками. Рука в моих волосах исчезает, и я скулю от этой потери. Его ладонь возвращается, появляясь перед моим лицом, и на мгновение меня ослепляет блеск лезвия выкидного ножа, который Мелек достал из-за пояса.

Я часто забываю о разнообразном оружии, которое он постоянно носит при себе. По вечерам он убирает его в сейф в нашей гардеробной. Мне ещё ни разу не доводилось видеть, как он применяет что-то из своего арсенала. Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказала, что его кулаки — это, пожалуй, самое эффективное его оружие.

— Что ты собираешься с этим делать? — бормочу я, и мои губы дрожат.

— Отвечай на мой вопрос. Ты. Мокрая?

Хватка Мелека — он держит мою задницу одной рукой — впивается в её округлости, сжимая меня и заставляя тереться киской о его живот.

— Я… — Да к чёрту всё. Зачем я строю из себя такую недотрогу? Он уже видел меня голой, поскольку для него не существует границ, когда я переодеваюсь, не говоря уже о тех многочисленных разах, когда я пыталась его соблазнить. — Да.

Его рот у самого моего уха, губы скользят по нежной мочке.

— Я знаю. Ты уже промочила мне рубашку.

— Что… — Содрогнувшись, я пытаюсь отстраниться от него, жалея, что мои трусики не стали достаточной преградой.

Лезвие ложится на пуговицы, идущие ря́дом спереди на моём платье.

— Что ты делаешь, Мелек?

— Беру то, что принадлежит мне.

— И что же тебе принадлежит? — Я вздёргиваю бровь. Он это серьёзно?

— Ты.

Щёлк. Он подцепляет ножом и отрывает первую пуговицу.

— Прикоснулась.

Щёлк.

— Ко мне.

Щёлк.

— Первой.

Щёлк.

Мудак. Ублюдок. Пустотная ёбаная мразь. Во мне вспыхивает ярость, когда мой белый хлопковый бралетт полностью обнажается перед ним. Женщина в магазине пыталась заставить меня купить бюстгальтер на косточках. Я отказалась. На полях молний мы не носили лифчиков, а эти выглядели такими неудобными.

— И что теперь? Я для тебя просто мокрая пизда, которую можно разграбить, как какому-то безумному надзирателю Пустых?

Ответом мне служит тишина.

Голубая молния сталкивается с серой яростью.

А затем он отвечает…

— НЕТ. ТЫ — МОЯ ЖЕНА.

Это звериный рёв. Настолько громкий, что надзиратели Хало у железных ворот, «охраняющие» нашу собственность, наверняка его услышали.

Слово «жена» с его порочных губ становится моей капитуляцией. То, как это слово срывается с его языка, лишь ещё раз подтверждает, насколько прочно я замурована в его когтях. Он замирает, словно застыв во времени, дрожа, пока я поднимаю руки, обвиваю его шею и опускаю их на единственную мягкую часть его тела — его волосы.

Его глаза закрываются.

— Ты моя. — Он добавляет это признание тихо, не желая, чтобы кто-либо другой его услышал, включая меня, но деревья шумят не настолько громко, чтобы позволить ему это.

— И как же ты собираешься ублажать свою жену, муж?

Его челюсть каменеет, рокот зарождается в груди и поднимается к горлу.

— Я планирую пожирать каждый её дюйм, пока она не начнёт выкрикивать моё имя.

Во рту пересыхает, язык скользит по зубам, и я сглатываю.