— Эва, это ты сейчас ведешь себя некрасиво, — наставительно сказал Соломон, а я уж понадеялась, что здравый смысл возвращается ко всем участникам этой вакханалии благодаря детям, но зря: — Некрасиво тыкать пальцем в другого человека, в следующий раз скажи словами.

— Так сделаешь, Соломонушка? — жалобно спросила Эва.

— Ну куда я денусь? — вздохнул кот. — Когда на меня такими очаровательными глазками смотрят, таким умилительным голоском просят…

— Да прекратите же вы все это!

О, кажется, нервы Аделии сдали.

— Тетя Аделия, — позвал женщину Алекс, — если вы хотите, чтобы кто-то вас послушал, то вам стоит просить иначе. Как правильно Соломон заметил, ласково, а не так, словно вы собираетесь тут все разодрать.

— Ах ты ж маленький… мелкий… ты… — не выдержала женщина.

Но так и не договорила: судя по всему, убийственная аура, окружившая Дитриха буквально за секунду, не оставила ее равнодушной.

— Закончи неправильно — и умрешь, — тихо произнес Дитрих.

— Тронешь мою невесту — и сам умрешь! — не остался в долгу Эдвард.

А чего он борзый такой? Я в последний момент заметила, что Двен улетел прямо в остатки шкафа, а Эдвард мчится в нашу с Дитрихом и детьми сторону.

— А-а-а! — раздался душераздирающий вопль.

Эдвард орал. Орал, держась за… свою задницу?! Его магия давно развеялась, а он сам, прыгая то на одной ноге, то на второй, носился по кругу и верещал так, будто Соломон не по «полупопию», как выразились дети, ему заехал, а самый ценный орган продолжения рода оторвал. И весь пафос, и весь лоск безвозвратно потерялись.

— Эдвард, Эдвард, что случилось?! О магические аномалии! Что с тобой? Что болит? — не скрывая паники и ужаса спросила Аделия, а после подбежала к жениху.

Эдвард стискивал зубы и стонал сквозь них, но о том, что болит попа, почему-то молчал, даже когда Аделия бегала вокруг него и причитала. Дитрих же отпустил меня, заставив разочарованно поежиться: грелка из мужчины была прекрасной, но стоило источнику тепла отойти, как я сразу почувствовала неприятный сквозняк из-за распахнутой двери. Мой прекрасный жених взял Соломона за шкирку, поднес к своему лицу и спросил:

— Ты что сделал с этим неудавшимся мужчиной?

— Поцарапал, — откровенно сказал Соломон.

— Это я понимаю, что поцарапал. Вопрос — чем?

— Когтями, — сказал Соломон, но, судя по прижатым к голове ушам, что-то эта великолепная пушистая попка не договаривала.

— А когти с чем? — вкрадчиво спросил Дитрих. — Я ведь правильно помню, что кто-то обещал мне, клялся всеми своими пушистыми сородичами, их хвостами, ушами, мягонькими лапками и прочим, что никогда, слышишь, больше никогда ты не будешь смазывать когти ядом, верно?!

— Да я…

— Ты котятками клялся, Соломонушка, — неожиданно сбоку подошла Эва, а в ее глазах стояли слезы. — Ты нарушил слово и теперь котятки умрут?

— Да никакого яда не было на моих когтях, клянусь! Собой клянусь, Дитрихом клянусь, милашкой Двеном, в конце концов!

Наверное, для всех наступает какой-то определенный предел, когда затянувшийся вокруг дурдом прорывает крепость пофигизма и моральной стойкости. Для меня этим пределом оказался «милашка Двен». Высоченный, накачанный, орудующий огромным мечом, как пушинкой, Двен, которого назвали милашкой. И я нервно заржала. Правда, внимания на меня никто так и не обратил.

— Тогда что это было?! — прорычал Дитрих.

— Не знаю я, не знаю! — возопил Соломон.

— Так уж и не знаешь? Даже не догадываешься, да?!

— Догадываюсь! — закричал Соломон, которого держали за шкирку и трясли как самого обычного дворового кота, а не разумного магического. — Я когти на задании недавно обломал, пока карабкался по железной стене, вот Уэйн и придумал для меня какое-то зелье для роста когтей, чтобы я не был кошарой ободранным. То есть обескогченным. Ну и… я им недавно мазался, результат хороший, а про побочные эффекты не читал, не знал, что они такие.

— И что теперь?! — со слезами спросила Аделия. — Мой жених умрет по вашей невнимательности?

Дитрих вздохнул, посадил Соломона на обломок какой-то мебели, а после осмотрел притихшего Эдварда: мужчина шипел и с большим трудом справлялся с болью. Совершив пару пассов рукой, Дитрих сделал вывод:

— Жить будет. Там в составе явно что-то из «Семилетника болевого», от этого не умирают. Правда, шрамы останутся…

— Шрамы украшают мужчину! — громко взмявкнул Соломон.

— Но не на заднице и не от кота, — заметил Алекс. — Кстати, дядь, а почему жених тетеньки с голой задницей бегает в комнате нашей мамочки? И при чем здесь любовники действующие и любовники потенциальные? Дядь, ты почему отвернулся и не смотришь мне в глаза?

— А ты спроси у своей тетушки Аделии, — пробормотал Дитрих. — Она знает.

— Ничего не знаю! — отрезала Аделия, пытавшаяся отодрать ладони Эдварда от его задницы — видимо, чтобы оценить весь масштаб трагедии. Заботливая какая.

— Зря, — тихо сказал Дитрих.

— Что зря? — уже спросила я.

— Зря она не знает, — шепнул мне на ухо Дитрих.

— Почему?

— Потому что Соломон знает. Знает, как сочинять. И его сочинения никому из нас не понравятся.