Мы правда это делаем. Я собираюсь трахнуть свою двадцатиоднолетнюю бывшую пациентку в своей постели и не чувствую ни капли вины.

Мой голодный взгляд скользит по ее идеальным изгибам, от красивых глаз до пальцев ног, и в голову приходит лишь одно слово.

— Потрясающе.

Несмотря на полумрак комнаты, я не пропускаю ее румянец.

— Ты тоже выглядишь ничего, — задумчиво говорит она, и кончики пальцев начинают выводить круги на моей груди. Они опускаются все ниже и ниже, так медленно и мучительно, что я мысленно обещаю наказать ее за это позже, пока не доходят до края моих боксеров.

Когда она облизывает губы, я теряю контроль. Я снова завладеваю ее ртом, наши языки сражаются за невозможную победу. Я отступаю с ней к кровати и опускаюсь, пока не сажусь на матрас. И только сейчас замечаю татуировку бабочки у нее на ребрах — маленькую, тонкую и изящную, как она сама, и оставляю на ней мягкий поцелуй.

— Ты сама это рисовала? — Мой голос звучит грубо, но и ее — тоже.

— Да, — отвечает она, прежде чем я снова целую ее кожу.

Моя.

Мысль возникает ниоткуда, но к черту — называть ее моей кажется правильным.

Мои пальцы, еще секунду назад сжимавшие ее бедра, находят путь под край трусиков.

— Можно я их сниму?

Она кивает, явно не ожидая вопроса, и я задерживаю дыхание, медленно спуская тонкую полоску ткани по ее ногам. У меня текут слюнки от вида ее наготы — всего в нескольких сантиметрах от моего лица.

Она совершенна — снаружи и внутри, — и я не знаю, куда себя деть.

Это поглощает целиком, и я превращаюсь в пепел, лишь думая о том, что будет, когда все закончится. Потому что больше так ее у меня не будет.

Одна ночь. Всего одна. Сегодня и конец.

Оттолкнув собственные мысли, я отползаю назад по кровати, пока не ложусь на спину, уткнувшись затылком в подушку. Она смотрит на меня с интересом, все еще стоя у изножья матраса, дразня на расстоянии. Я хлопаю ладонью по груди.

— Иди сюда.

Она игриво приподнимает бровь.

— Хочешь, чтобы я села тебе на грудь?

— Я хочу, чтобы ты села мне на лицо, и я наконец попробовал эту сладкую киску.

У нее перехватывает дыхание, рот приоткрывается, будто она не понимает, что каждое ее малейшее движение — моя чертова погибель.

Но она быстро приходит в себя, забирается на матрас и ползет ко мне на четвереньках. Я не могу оторвать взгляд от ее центра, когда она раздвигает ноги, оседлав мой торс, — от того, как блестящие губки расходятся при каждом движении.

— Я никогда… — начинает она, впервые с тех пор, как мы поцеловались на парковке, выглядя неуверенной. — Никто никогда…

Черт.

— Тебе никогда не делали кунилингус?

Когда она качает головой, ее признание посылает глупый, сладкий толчок самодовольства мне в грудь: я буду первым, кто попробует ее на вкус.

И единственным.

Звучит чертовски правильно.

— Не волнуйся, малышка. — Мои руки скользят вверх по ее бедрам, оставляя за собой дорожку мурашек. — Я сделаю тебе хорошо. Обещаю.

— Я тебе доверяю. — В ее глазах светится уверенность, и, черт возьми, от этого я твердею еще сильнее.

— Поднимайся, — инструктирую я, помогая ей устроиться так, чтобы ее обнаженная киска оказалась прямо здесь, всего в паре сантиметров над моим жаждущим ртом.

Я обдуваю ее, вызывая такой эротичный стон, что мне стоит нечеловеческих усилий не нырнуть туда, как одержимому.

Я хочу не спешить — она заслуживает не меньшего.

Кончик языка слегка, ласково касается ее внешних губ. От этого легкого прикосновения она выгибается, такая отзывчивая, как я и думал.

— Вот так, — рычу я.

— Дж-Джеймс, — запинается она. Ее руки находят мои волосы, пытаясь перехватить контроль, но я не позволяю. Сегодня все только ради ее удовольствия, и я не хочу, чтобы она делала хоть что-то, кроме как растворялась в ощущениях от моего тела внутри нее. — Пожалуйста.

Я оставляю мягкий поцелуй на ее складках, все еще не раздвигая их, потом еще один, вдыхая ее сладкий запах.

— Скажи, чего ты хочешь.

— Т-твоего языка.

Я тихо мычу.

— Этого языка?

На вкус она — сокрушительна. Разрушительна. Все исчезает, когда мой язык проникает в нее, сразу находя влажность ее готового для меня желания. Она стонет так громко, что это срывает с меня последние тормоза, выпуская зверя. Того самого зверя, которого я, черт возьми, изо всех сил пытался держать под контролем рядом с ней. Но больше — нет.

Схватив ее за бедра, чтобы удержать на месте, я зарываюсь лицом в ее жар и принимаю сладкую смерть, которая накрывает меня, когда я ее пробую.

Я лакаю ее, поднимаясь языком вверх, как голодный, пока она извивается надо мной, а щетина царапает ее бедра. Каждый раз, когда мой язык проникает в нее, она издает пронзительный крик, который я уже знаю — никогда не вытравлю из памяти.

— Боже, — задыхаясь, выдыхает она, вцепляясь мне в волосы и двигаясь на мне. — Черт.

Вот так, малышка.