— Я знаю, что чувствуешь ты. Я знал это с самого начала. Поэтому, когда ты тогда сорвалась у меня в кабинете, я хотел помочь тебе любым способом. Я знаю, каково это, и не пожелал бы такого даже злейшему врагу. Эта боль, разочарование, злость… — я качаю головой, но ненависть к себе, которую я испытывал тогда, все еще где-то здесь. Спящая, но живая. То, как я все разрушил, как мой брат… — Я не мог позволить, чтобы с тобой случилось то же самое.

Мы снова замолкаем, пока она самым тихим голосом не спрашивает:

— Поэтому ты решил стать физиотерапевтом? Чтобы помогать спортсменам восстанавливаться после травм, когда сам не смог?

— Точно в цель, Мэдди, — я устало выдыхаю. — Точно в цель.

Она снова молчит, но недолго. Когда она заговорит в следующий раз, в ее голосе появляется искра того света, по которому я так чертовски скучал.

— Знаешь что? Я не рада, что тебе пришлось пережить такую переломную травму, но я рада, что у меня был именно ты как физиотерапевт.

Ее ладонь ложится на мою, едва накрывая ее, и ее улыбка ощущается как объятие.

— Ты хороший человек, Джеймс. Тот, кто отвернулся от тебя, потому что ты больше не мог играть в футбол, с самого начала тебя не заслуживал. Не забывай об этом.

Она и понятия не имеет, насколько сильно мне нужно было это услышать. Все это.

Прежде чем я успеваю слишком задуматься о последствиях, которые теперь кажутся не такими уж важными, я переплетаю наши пальцы.

— Ты со всем разберешься. Я рядом, если понадоблюсь, хорошо? И я говорю не только о твоей лодыжке. Когда захочешь выговориться или просто погладить двух очень пушистых котов — я всегда на связи.

Потому что я устал не быть рядом с ней, когда именно этого и просит мое сердце.

Она кладет голову мне на плечо, и это правильно. Так правильно, что мне не хочется, чтобы чувство вины когда-нибудь вернулось.

— Друзья? — спрашивает она.

В моей душе нет ни капли сомнения в том, что эта взрывная женщина, с которой все неправильное вдруг кажется чуть менее неправильным, должна быть в моей жизни. И что я должен быть частью ее.

— Друзья.

Глава 20

Мэдди

Когда я просыпаюсь черт знает во сколько, первое, что я замечаю, — я разбитая и дезориентированная. В моей квартире-студии окна выходят на запад, так что яркое солнце, согревающее лицо, пока я прихожу в себя, ясно дает понять: либо я проспала пятнадцать часов, либо это не моя кровать.

Я зарываюсь лицом в подушку, пытаясь укрыться от слепящего света, и меня накрывает знакомый мужской запах — тот самый, к которому я успела привыкнуть за последние несколько недель.

Ага, прошлой ночью мне все-таки не приснился кошмар.

Я стону, уткнувшись в мягкое облако подо мной, и события прошлой ночи обрушиваются на меня лавиной.

Встреча с отцом впервые за семнадцать лет. Разговор с Джеймсом о моем бурном детстве. Его рассказ о собственном тяжелом прошлом. Почти признание ему о ней.

Черт.

Я прекрасно понимаю: наш разговор не окончен. Я многое не сказала, есть вещи, о которых хочу ему рассказать, но… но я не могу. Слова не идут, и в животе оседает мучительное напряжение — такое, что хочется что-нибудь разбить.

И, вдобавок ко всему, что поднимает мою тревогу, как приливную волну, мне нужно рассказать брату об отце. Возвращение Пита и его преследования — это не то, что можно от него скрыть.

Отец сказал, что мы еще не договорили, что в этот раз он не позволит мне уйти. Что бы он ни имел в виду, хорошего в этом точно мало.

Я не думаю, что он причинит мне вред, но я не видела его больше десяти лет — а тогда он и близко не был образцом порядочности.

Я не знаю своего отца и не знаю, на что он способен. Рассказать Сэмми — не вариант, а необходимость.

Но не сейчас. Не тогда, когда воспоминания еще так свежи, не когда…

Мой желудок громко урчит.

Вот именно. Не на голодный желудок.

Я решаю сначала что-нибудь съесть на завтрак, просто попрощаюсь с Джеймсом и перекушу по дороге домой, а потом позвоню Сэмми, когда буду сыта и с более-менее ясной головой. Или хотя бы с чуть менее разбитой.

Со стоном я тру глаза основаниями ладоней и откидываю тяжелое одеяло. Вчера вечером, после того как он рассказал о своей футбольной травме, мы еще немного посидели, вспоминая что-то более светлое — моего покойного пса Рокета и детство Джеймса с друзьями в городе. Меня разморило раньше, чем хотелось, шок наконец отпустил, и мы решили разойтись спать.

Я была настолько вымотана, что заметила только белые простыни на его гостевой кровати, но сейчас, при солнечном свете, вижу все до мелочей. Окна от пола до потолка с видом на оживленные улицы Норкастла и реку всего в нескольких кварталах. Кровать королевского размера, белоснежная и безупречная, мягкая, как облако. И полное отсутствие семейных фотографий.