— Но Грейс же его жена, верно? Они не расстались, — вслух размышляю я, надеясь, что правильно помню.

— Нет, не расстались. Слава богу, потому что я люблю Грейс как мать, — объясняет она, и в голосе звучит печаль. — Но это не сделало все проще. У них не могло быть нормальных отношений, потому что рядом был ребенок. Они не могли просто поехать в отпуск или пойти на вечеринку без няни. Я это замечала, Джеймс. Они говорили, что им все равно и что они рады быть со мной, но чувство вины никуда не девалось.

Я киваю — картина прошлого и настоящего Мэдди становится яснее.

— Значит, ты чувствовала себя обузой.

— Да, — подтверждает она. — Они ведь хотели детей. Мой брат и Грейс.

— Но ты говорила, что у тебя есть племянница.

— Да, Лайла. — Она улыбается, произнося ее имя. — Она потрясающая, я люблю ее больше всего на свете. Но они хотели детей — во множественном числе. А могли позволить себе только одного, потому что я была еще одним ребенком, о котором им приходилось заботиться.

— Подожди, — я останавливаю ее, и во мне поднимается волна защиты. — Они же не говорили тебе, что именно из-за тебя у них не было больше детей?

Тишина растягивается между нами, и у меня перехватывает дыхание.

Если она скажет «да», если скажет, что собственная семья винила ее в детях, которых у них не было, я сорвусь к чертовой матери.

— Они не говорили ничего даже близко к этому, — отвечает она, и мои плечи тут же опускаются от облегчения. Но голос звучит шепотом — слабым и печальным, и мне это не нравится. — Они вообще перестали говорить о детях после рождения Лайлы. Но я помню, как они говорили о детях раньше. Наверное, я просто решила, что они хотели большую семью, а я стала причиной, по которой этого не случилось.

Она закрывает глаза, но боль в них ей не скрыть. Не от меня.

Я подвигаюсь ближе, пока моя рука не касается ее руки.

— Что? — тихо спрашиваю я, давая тот самый толчок, который, как мне кажется, ей сейчас нужен.

Мист, почувствовав ее дискомфорт, спрыгивает с дивана и исчезает в коридоре, словно дает ей немного личного пространства. Когда она сжимает губы в тонкую линию, плотно их запечатывая, и из глаза скатывается одинокая слеза, я глушу все сирены, воющие у меня в голове, и следую инстинктам.

— Мэдди, посмотри на меня.

Она открывает глаза, но взгляд не отрывает от коленей. Нижняя губа дрожит, и я на мгновение прижимаю большой палец к уголку ее рта. Я понятия не имею, что делаю, знаю лишь одно — это кажется правильным.

— Поговори со мной. Что тебя так расстроило?

— Это неважно, — шепчет она, разбивая мне сердце к чертям.

— Важно, если из-за этого ты плачешь, — успокаиваю я. — А если ты плачешь, я хочу знать почему, чтобы мы могли это исправить. А если исправить нельзя, я всегда могу сломать кому-нибудь руку или ногу.

— Джеймс! — шипит она и отшлепывает мою руку.

Я смеюсь, не ожидая этого, и зарабатываю улыбку. Оно того стоило.

— Я серьезно, Мэдди. Скажи, что не так.

Если ей кажется странным, что ее бывший физиотерапевт только что пригрозил кому-то ради нее, она этого не говорит. Она вообще ничего не говорит.

Если она не хочет говорить сейчас, я не буду ее заставлять. Никогда.

Я слишком хорошо узнаю эту боль.

Желание раскрыться, рассказать кому-то о том, что так долго разъедает сердце, и невозможность физически выдавить из себя слова.

Беспомощность, которую приносит эта невидимая нить из неуверенности, заставляющая молчать, держать боль запертой, пока не останется одна лишь темнота.

Я сглатываю далекие, но все еще кислые воспоминания. Воспоминания, которые не признавал годами. Кошмары, на которые мне не хватало смелости взглянуть — до сих пор.

До Мэдди.

И я позволяю застарелой ране в груди раскрыться, кровоточить, болеть — и рассказываю ей о том времени, когда я прошел через ад и обратно выполз уже совсем другим человеком.

— В колледже я был на пороге профессиональной карьеры в НФЛ, когда травма ноги ее оборвала.

Она ахает, и в глазах появляется тревога.

— Джеймс…

— Мне сказали, что я могу навсегда потерять подвижность ноги, если когда-нибудь снова выйду на поле, — продолжаю я, показывая, что тоже могу быть смелым. Что могу быть уязвимым. — Футбол был всей моей жизнью. Больше ничего не имело значения и все закончилось вот так. Я провалился в очень темное место и вскоре бросил колледж. Через год я вернулся, чтобы получить диплом физиотерапевта, но я потерял друзей. Я потерял…

Я туда не пойду. Не могу.

Пока нет.

А может, и никогда.

— Я потерял все, — выбираю я, и это почти правда.

— Мне так жаль, Джеймс.

Она кладет ладонь мне на колено и ободряюще сжимает, а потом отстраняется. Я тут же скучаю по ее прикосновению и ненавижу себя за это.

— Я знаю, что ты чувствуешь.