— Я знаю, что наделал ошибок, — у Пита хватает наглости это сказать. — Я изменился, Мэдди. Все эти годы я много работал над собой, старался стать лучше. Я понял, что был плохим отцом, но обещаю — теперь я готов быть тем отцом, которого ты заслуживаешь.

— О, теперь готов? Как удобно. — Я скрещиваю руки, насколько это возможно, пока ладони Джеймса по-прежнему лежат у меня на животе. Он не отпускает, и я благодарна за эту опору — его присутствие. — Расскажи, как ты меня нашел. Ты же следил за мной, да?

— Я не знал, как лучше к тебе подойти, — признается он.

Даже в самом страшном сне я бы не подумала, что мой отец меня выслеживал. Похоже, моя жизнь и правда — сплошной бардак.

— Пару месяцев назад я увидел статью в газете о балетном выступлении. Там была твоя фотография и твое имя.

Летний показ. Наш колледж устраивает его каждое лето для студентов танцевального отделения, прямо перед выпуском, и это довольно значимое событие. Приходят скауты, агенты и другие профессионалы из мира танца. Неудивительно, что об этом написали в местных новостях, но от мысли, что он узнал обо мне именно так, меня передергивает. Что он нашел меня из-за этого.

Я беру себя в руки, решив не дать ему увидеть, как отчаянно мне сейчас хочется разрыдаться.

— Ладно. Спасибо, что сказал. А теперь уходи.

— Ты не понимаешь…

— Я все прекрасно понимаю. — Я впиваюсь в него взглядом и цепляюсь за мысль, что, возможно, это последний раз, когда я смотрю на своего так называемого отца. Просто сделай это — и все закончится. Держись. — Ты сейчас уедешь и больше никогда за мной не пойдешь. Ты меня понял? Никогда больше не пытайся связаться со мной или с моей семьей. Ни при каких обстоятельствах. У меня есть запись с камер, где видно, как твоя машина следит за мной возле этого ресторана, свидетель и полицейский отчет о пренебрежении ребенком и эмоциональном насилии много лет назад — он до сих пор имел бы силу в суде.

Скорее всего, не имел бы, учитывая, что мне двадцать один, но у меня есть ощущение, что он этого не знает. И я понятия не имею, засняли ли камеры его машину. Остановит ли это меня от использования всего этого как оружия? Ни капли.

— Так что, если не хочешь немного пожить за решеткой, советую оставить меня в покое навсегда.

Впервые с начала нашего разговора Пит пытается выйти из машины. Его пальцы уже обхватывают ручку, когда рука Джеймса тянется вперед и захлопывает дверь с такой силой, что автомобиль вздрагивает.

— Сиди где сидишь, — рычит он. — Не подходи к ней.

Огонь в глазах Пита разгорается сильнее. И в этот момент, когда его злость отражает мою собственную, мне становится противно от самой себя как никогда раньше.

Ты такая же, как он.

— Ты что, ее сторожевой пес или какая-то хрень? — он поворачивается ко мне, и жестокость в его взгляде заставляет меня заново пережить самый страшный день моего детства. Моей жизни. — Кто этот ублюдок?

— У тебя нет права спрашивать, — выплевываю я, смертельно устав от всего этого. — Не говори с ним. Не говори со мной. Оставь меня в покое, Пит. Я больше никогда не хочу тебя видеть.

Он смеется. Он действительно смеется — истерично, как сумасшедший, будто во всем этом есть что-то смешное.

— Теперь понятно. Я слышал об этом… проблемы с отцом, да? Как неожиданно. Что там еще? Когда девочки тянутся к мужчинам постарше, потому что папочки рядом не было?

С меня хватит. С меня окончательно хватит этого человека.

— Ты вообще о чем говоришь? — дыхание сбивается, пульс гремит в горле. — У меня был отец. Просто это был не ты, и я не могу быть счастливее от этого.

Он хмурится, словно я только что лично его оскорбила.

— Твой брат — тебе не отец.

— В его мизинце больше отца, чем во всем твоем теле.

На мгновение он замолкает. Я слышу только свое нервное дыхание и бешеный стук сердца, и это мерзкое ощущение в животе, от которого тянет к рвоте.

Я думала, что знаю, что такое злость. Я ошибалась. Сильно ошибалась. Мой отец настолько ядовит, настолько токсичен, что я обжигаюсь, просто глядя на него.

Не плачь. Не сейчас. Только не при человеке, который виноват в стольких твоих слезах.

Не сказав ни слова, Пит заводит машину, и с моих плеч будто падает невидимый груз. Но напряжение в мышцах остается. Как и рука Джеймса, по-прежнему сжатая у меня на талии.

Глаза моего отца находят мои — так же, как в последний раз, когда он уходил, мне было четыре. Когда он бросил мою раненую, растерянную мать, и навсегда отвернулся от собственной дочери.

Он сделал этот выбор. Сделал его за меня. И теперь он не имеет права возвращаться только потому, что вдруг «готов». К черту это.

Когда мне было четыре, я чувствовала страх и растерянность, не понимая, почему мама плачет на полу и почему отец уходит молча. Теперь же я просто оседаю от облегчения, осознав, что сказала ему все ядовитые слова, которые годами копила внутри, и мне больше никогда не придется его видеть.

Я позабочусь об этом.