Когда все готово, я игнорирую вспышку электричества, пробегающую по венам от мимолетного касания наших пальцев, передаю ей дымящуюся кружку и снова сажусь.

— Спасибо, — бормочет она, делая глоток. — И прости, что попросила привезти меня сюда. Просто скажи, когда захочешь спать, и я уйду.

— Ты не просила — я сам предложил, — напоминаю я. Мне срочно нужно оторвать взгляд от ее губ, обхватывающих край этой чертовой кружки. — Ты не хочешь быть одна, и я это понимаю. У меня есть свободная комната с чистым бельем и небольшая ванная — все будет в твоем распоряжении. Ты меня совсем не стесняешь.

— Обещаешь? — в ее голосе столько неуверенности, что у меня сжимается сердце.

— Обещаю, Мэдди.

Между нами растягивается тишина. Телевизор — единственный звук в квартире, но это не неловко. В гостиной горит только приглушенный свет торшера возле дивана, остальная часть квартиры утопает в тенях. Я смотрю в окно — на наш город, который никогда не спит, и позволяю мыслям опустеть.

Одна только эта пятница ощущается как целая жизнь.

Все началось с нашей последней сессии — как врача и пациентки, — после которой я принял ее приглашение поужинать вместе. В тот момент мы были просто двумя людьми, которые узнают друг друга ближе, без каких-либо обещаний на будущее.

А потом, вопреки здравому смыслу, я привез Мэдди к себе. И все же я не могу заставить себя пожалеть об этом.

Ей сейчас нужна поддержка, и я хочу быть тем, кто ее даст.

Она ерзает на диване и гладит Миста, когда тот просыпается. Она так бережно с ним обращается, что отвести взгляд невозможно.

— Мой отец ушел, когда мне было четыре, — бормочет она, разрушая наш пузырь тишины.

Глаза по-прежнему прикованы к экрану, но я знаю — фильм она не смотрит.

— Он был плохим отцом. Я не помню, чтобы он меня целовал, обнимал или играл со мной. Может, и было, но я этого не помню. Тогда он был маминым парнем, и она неожиданно забеременела. — Она делает неровный вдох. — Я была случайностью. Это многое объясняет.

— Это не оправдывает ни единого поступка твоего отца, — твердо говорю я, хотя не уверен, что сейчас она мне верит. — В этом нет твоей вины. Ни в чем.

— Честно, я даже не понимаю, почему он вообще так долго с нами оставался. — Она пожимает плечами, словно не может представить, что кто-то мог бы быть рядом с ней по собственной воле.

Этот ублюдок еще счастливчик, что вообще жив.

— Мама была слишком наивной и не видела, сколько вреда он причинил. Я этого не помню, но брат рассказывал, что он каждые несколько месяцев терял работу. Маме приходилось платить за все, так что, наверное, теперь я понимаю, почему он все-таки оставался. Ему не нужно было и пальцем шевелить, а мама никогда на него не давила.

Я вырос в семье, где родители любили друг друга и своих детей, и не могу сказать, что мне знакомо то, через что она прошла. Но видеть Мэдди сломленной, на грани слез, — все равно что чувствовать, как мне разрывают грудь и вырывают сердце.

Я ненавижу, что она до сих пор расплачивается за отца, который никогда не заслуживал им быть.

Я придвигаюсь ближе на диване, пока мое колено не касается ее — просто чтобы она знала, что я рядом. Что я слушаю. Что я не уйду.

Она не отстраняется.

— Даже когда я еще жила с родителями, больше всего обо мне заботился Сэмми, — говорит она, и я невольно испытываю уважение к ее брату. Уверен, ему было непросто. — Он водил меня в школу, на балет, играл со мной, покупал мне одежду и иногда даже оплачивал мамины счета. Я чувствую себя скорее его дочерью, чем сестрой.

— И это плохо? — мягко спрашиваю я.

Она пожимает плечами, открывает рот, будто хочет что-то сказать, но тут же закрывает его. Я не давлю. Когда она будет готова говорить, я буду рядом.

В фильме, который мы не смотрим, взрывается машина, и она говорит:

— Сначала я была счастлива все время быть с ним. И с его девушкой тоже. Я росла в хорошей семье, с друзьями и любовью — это гораздо больше, чем я могла бы ожидать, учитывая мое раннее детство.

— Но, — подталкиваю я.

— Но. — Она криво улыбается и качает головой. — Я чувствую себя такой неблагодарной дрянью.

— Эй. — Я слегка толкаю ее колено своим. — Ты, может, и бываешь вредной, но точно не из-за этого. Скажи, что не так.

Еще несколько мгновений тишины — и она произносит:

— Я чувствую себя пиявкой.

Я хмурюсь.

— Как это?

Она снова качает головой, и я еще раз мягко толкаю ее колено.

И когда она наконец все вываливает, это меня ломает.

— Я стала проблемой для брата, хотя не должна была. И я знаю, что ты скажешь — что он меня любит и я не его проблема, бла-бла-бла, — и ты прав, но просто выслушай. Он был… — Она делает глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Мой брат встречался с Грейс, когда все это произошло. Когда ему пришлось оформить надо мной опеку. Они почти расстались из-за этого. Из-за меня. Он не хотел вешать на нее ребенка и все, что с этим связано.