Меньше суток рядом с ним — и Бен уже заставил ее почувствовать себя прежней девчонкой: сопливой младшей сестренкой, за которой нужен глаз да глаз. Его удушающая опека бесила ее настолько, что прежде она становилась ершистой, кидалась в омут очертя голову в отчаянной попытке доказать свою самостоятельность — и поплатилась за это сполна. Но сейчас Эда не совершала глупостей. Никогда в жизни она не взвешивала каждый свой шаг столь хладнокровно. Это был единственный способ спасти их шкуры. Почему он отказывается это видеть?!

— Ты меня не удержишь. Я делаю это ради нас всех — с твоим благословением или без него. Мы с Китом возвращаемся в город.

— И ты собираешься слепо вверить себя этой твари?! Твой гребаный Пакт — единственная причина, по которой он пальцем о палец ударил! Демоны не шевельнутся, если это не сулит выгоды им самим!

— До сей поры мы вели себя в точности так же. — Она резко поднялась из-за стола, подхватывая свой новый шерстяной плащ: — Он не такой, как мистер Ночь. Уж это я успела уяснить твердо.

Бен намертво перехватил ее за запястье:

— Я иду с тобой.

— Нет. На мне зачарованный плащ, а Кит умеет отводить глаза. С тобой мы лишь быстрее привлечем к себе ненужное внимание стражи.

— Я не оставлю тебя наедине с ним!

— Я провела с ним наедине недели, Бен. И, как видишь, живее всех живых. — Она с силой разжала его пальцы, сбрасывая захват: — Я больше не ребенок.

— В таком случае я останусь здесь, да?! — бросил он в спину. — Буду караулить Лори. Хоть кто-то из нас двоих должен сохранить остатки разума!

Эда с грохотом захлопнула за собой дверь каюты — куда сильнее, чем того требовали приличия. Бен был взбешен ценой заключенного ею Пакта. Она понимала его боль. Но ей и в голову не приходило, что страх способен сделать брата настолько глухим к доводам рассудка.

Она тяжелой поступью дошла до фальшборта «Орианы».

— Куда путь держим, дорогая?

Гнев мгновенно отступил, сметенный одним лишь взглядом на высокую темную фигуру Кита, терпеливо ожидавшую ее на палубе. Эда вложила свои пальцы в его ладонь, замирая от сладкого трепета, когда он помог ей спуститься на берег. В его прикосновении появилось нечто совершенно иное. Прежде его касания были тайной, манящим, тревожным вопросительным знаком. Однако этим утром в сухом жаре его ладони, в том, как его пальцы властно переплелись с ее пальцами, не осталось ни капли загадки.

Немой вопрос обратился нерушимым обетом.

— Ты собираешься сделать вид, будто не грел уши под дверью? — спросила она.

— А тебе бы польстило, попытайся я соврать?

Они неспешно двинулись вдоль пологого берега, уходя прочь от досужих взглядов речников. Эда по привычке попыталась высвободить пальцы, но на сей раз Кит не позволил. Его хватка лишь мягко сжалась. Сердце в груди сладко затрепетало. Его раненая рука была заново туго перебинтована под черным сукном дублета, и он заверил ее, что рана почти не дает о себе знать.

Высокомерный тон Бена все еще саднил душу едкой обидой. Эду захлестнуло внезапное, ребяческое желание совершить нечто такое, что брат непременно счел бы верхом безумия.

— Твоих сил хватит на то, чтобы понести меня верхом?

Его взгляд тут же мазнул по ее лицу с неприкрытым, хищным интересом:

— Выражайся яснее, моя радость.

Эда фыркнула:

— Вытащи мысли из выгребной ямы.

— Решительно невозможно. Но да: нести тебя мне вполне под силу.

— А сможешь скакать по-настоящему быстро?

— Разве мы куда-то отчаянно спешим?

— Нет. Но до сих пор я неслась на твоей спине лишь тогда, когда за нами по пятам гналась смерть. У меня ни разу не было возможности ощутить этот полет. — Эда понизила голос почти до заговорщического шепота: — Порази меня?

Глаза Кита полыхнули шальным, ликующим пламенем.

Восторженный крик Эды заставил стаю черных дроздов с шумом брызнуть из ветвей — темный взрыв перьев на фоне водянистого утреннего неба. Прежде она бы позавидовала этим птицам, но теперь и сама познала, каково это — лететь над землей.

— Быстрее! — во все горло крикнула она в свистящий ветер.

Под ней Кит встряхнул тяжелой смоляной гривой. Копыта мерно и сокрушительно вбивались в дерн. Из-под них веером летели влажные комья земли. Его мощный круп ходил ходуном, подобно яростному черному морю в шторм, однако Эду почти не трясло в седле. Она не смела разжать пальцы, побелевшие от бешеной хватки за шелковистый конский волос, не смела ослабить кольцо бедер вокруг его ребер — и все же чувствовала: при желании она могла бы раскинуть руки в стороны. Если бы захотела.

«Я не позволю тебе упасть», — пообещал он.

«Я знаю», — ответила она.

Они летели вдоль берегов Эмбеля, споря с самим ветром. Речная гладь смазалась в сплошной вихрь, и в кривом зеркале волн Эда на миг увидела то, что открылось бы случайному путнику: призрачный вороной жеребец, чьи копыта едва ли касаются травы, и золотоволосая дикарка, оседлавшая его без узды и седла. Что подумал бы тот, кто встретил их на тракте? Решил бы, что узрел невинную деву, похищенную водяным кельпи себе в невесты? Или деву-воительницу, мчащуюся в сечу? Пожалуй, крупица правды таилась в обоих обличьях.