— Я мог бы сказать, что не знаю. Но это было бы ложью. — Неуверенно, с едва уловимой робостью костяшки его пальцев мазнули по её руке — намеренное, выверенное прикосновение. Немой вопрос. Приглашение. У Эды перехватило дыхание. — Как только условия Пакта будут выполнены, меня ничто не удержит подле тебя. И всё же…

Его пальцы внезапно разомкнулись с отчаянной жадностью и кольцом сомкнулись на её запястье. Острые когти лишь легко оцарапали кожу, не причиняя боли, пока он притягивал её ладонь к своим губам. Он медленно поворачивал её руку то так, то этак, задержавшись взглядом на тонком розоватом шраме посреди ладони. Веки его отяжелели, полуприкрыв тёмные омуты глаз. Медленно, словно ежесекундно ожидая, что она отдёрнет руку, он склонился ниже и прижался к шраму невесомым поцелуем.

Внутри Эды хлынула обжигающая, дурманящая волна. Она едва смела дышать, панически боясь разрушить это хрупкое колдовство.

— Тогда скажи мне правду, — прошептала она. Неужели я дрожу?

— Правду?

Она кивнула.

Кит прикрыл глаза. Вновь коснулся губами затянувшегося пореза:

— Правда в том, что с той самой секунды, как ты вломилась в мой дом, я не могу думать ни о ком, кроме тебя.

Эда едва сдержала глухой стон. Кит сжал её пальцы крепче и заговорил торопливо, сбивчиво — словно прорвало плотину. Будто другого шанса высказаться судьба ему больше не подарит:

— Я мог бы признаться тебе, что всякий раз, когда ты берёшь меня за руку, я уже заранее проклинаю тот миг, когда ты её отпустишь. В том, что жажду внимать каждому твоему слову — даже когда ты несёшь полнейшую, несусветную чушь. Что я до безумия истосковался по твоему смеху. Что готов водить тебя по всем театрам мира, услаждать твои уши музыкой и показывать все сокровища искусств, если только это заставит тебя улыбаться так, как ты улыбалась в том балагане. — Он поднял на неё невыносимо серьёзный, тяжёлый взгляд: — Вели мне замолчать.

Сердце Эды пустилось в неистовую пляску. Чёрная прядь упала ему на лоб — пальцы нестерпимо зудели от желания убрать её прочь.

— Ты не всё сказал?

— Далеко не всё. И я не имею ни малейшего права говорить тебе это. Я украл твои годы. Ты должна презирать меня. Быть может, и презираешь. Но порой мне кажется, что в твоей душе нет ко мне ненависти вовсе. И это сводит меня с ума. — Кончик его гибкого хвоста собственнически обвил её щиколотку. Он приник губами к костяшкам её пальцев.

— А ты… вернул бы мне мои годы? Если бы мог?

— Да, — выдохнул он без малейшего колебания. — Из меня вышел паршивый демон, но я бы отдал тебе куда больше. Будь это в моих силах. — Он коснулся нежным поцелуем внутренней стороны её запястья. Затем прижался сильнее. И ещё раз — выше, поднимаясь по предплечью.

— Кит… — выдохнула Эда, задыхаясь. Она ждала, пока он поднимет глаза: — Не смей молчать. Продолжай.

Он замер как вкопанный. Прежде она лишь требовала, чтобы он заткнулся.

В следующее мгновение он с рыком притянул её к себе, пока она не оказалась почти у него на коленях.

— В чём ещё ты желаешь услышать мою исповедь? — пророкотал он, обжигая её лицо тяжёлым дыханием: — В том, как я ненавижу каждое мгновение, когда твои глаза смотрят не на меня? В том, как низко я готов пасть ниц, лишь бы вымолить ещё хоть одну жалкую кроху твоего внимания?

Кончик его носа скользнул по её щеке, очертил линию челюсти. Когда он запечатлел робкий, нерешительный поцелуй прямо под её ухом, Эда перестала дышать. Её оцепенение он принял за согласие — и прильнул снова, на сей раз жарко, приоткрыв рот. Между ног разлилась тугая, тягучая волна расплавленного жара. Пальцы Эды судорожно впились в его плечо.

— Я приму всё, что ты мне бросишь, — выдыхал он в бреду рваных поцелуев. — Твою злость, твоё отвращение, твоё презрение. Всё что угодно, кроме твоего равнодушия! В этом беда демонов: мы слишком блядски ненасытны.

Она запустила пальцы в его смоляные волосы и мягко, требовательно потянула. Кит послушно запрокинул голову. Он тяжело дышал, хотя она едва прикоснулась к нему; его глаза напоминали тлеющие древесные угли.

Эда робко коснулась озябшим кончиком носа его точёной челюсти — осторожная, разведывательная ласка. Из его горла вырвался звук, не имевший решительно ничего общего с протестом.

— А мою нежность… ты примешь? — шепнула она.

Не в силах противиться искушению, она опустила поцелуй на его горячую шею, чувствуя губами, как бешено и счастливо споткнулся его пульс.

В следующую секунду его губы накрыли её рот.

От неожиданности у неё вырвался судорожный вздох. Нетерпеливый напор его губ мгновенно перетёк в тягучее, обжигающее скольжение. Это не поддавалось никакому рассудку — редкое, греховное, ошеломительно прекрасное безумие. Он был так близко. И всё равно недостаточно. Поза казалась слегка неудобной, но эта мысль едва успела мелькнуть на задворках сознания, как он единым движением вздёрнул её прямо к себе на бёдра. Эда оседлала его колени, обвив руками его шею. Из его груди вырвался низкий, вибрирующий рокот чистого наслаждения.