— Я отдам ему свои собственные, если потребуется. То, что от них осталось.

Тонкие губы Кита натянулись в нить:

— У тебя не наберётся столько.

А-а. Разумеется, он знал, сколько времени ей отмерено до гроба. Любой демон, скрепляющий Пакт, чувствует оставшийся век человека нутром. Бессмысленно вступать в сделку со смертным, который не способен расплатиться по счетам.

— Сколько… сколько мне осталось?

— Ты действительно желаешь это знать?

Нет, — решила она про себя. Знать правду было бы во сто крат страшнее. Впрочем, сосчитать было несложно: Кит забрал полвека, а Эда уже успела прожить на белом свете двадцать лет. Мало кто в трущобах Блэкбриджа дотягивал до восьмого десятка. Всё, что у неё оставалось в запасе, едва ли переваливало за считаные единицы. А то и меньше.

Эда принялась остервенело ковырять ноготь. Ночной ветер играл их волосами, и до её ноздрей вновь донёсся его дурманящий запах — странный, пьянящий, похожий на озоновый след от удара грозовой молнии.

Кит продолжил:

— Прежде падение епископа тебя ни капли не волновало. Ты жаждала лишь вернуть братьев. Теперь они на свободе. Отдай Личу проклятое зеркало, сдай Бейлиону его последние крохи лет — и бегите на чужие берега. Разве не таков был твой замысел?

Он произнёс это текуче, безупречно ровным тоном. Истинная фальшь: столь нарочито безразличным голосом задают вопросы лишь тогда, когда ответ на них имеет сокрушительное значение.

— Таков. Но теперь всякий раз, когда я закрываю глаза, я вижу ту растерзанную девочку на камнях… братьев в смрадной яме… распоротую ногу Лори… — Она оборвала себя на полуслове. Сделала глубокий судорожный вдох. — Мне бы очень хотелось, чтобы мне было плевать на то, что он творит с Блэкбриджем. Я почти всю свою сознательную жизнь люто ненавидела этот город. Фейн окрестил его гноящимся нарывом на теле земли, и он, верно, прав… но это мой дом. Это мой гноящийся нарыв.

— Занимательное сравнение.

— Я хочу, чтобы Бен и Лори прожили долгую, счастливую жизнь. Были свободными людьми. Иначе ради чего я отдала собственную? Какой прок в жизни, если ты не делаешь с её помощью хоть каплю добра? — Она повернулась к нему всем телом.

Под его взглядом — открытым, терпеливым, неотрывным — слова хлынули из неё бурным, неудержимым камнепадом:

— Я честно пыталась оставаться равнодушной, ведь именно так мы жили всегда: Бен, Лори и я. Мы никого не впускали в свой мирок. Мы не могли позволить себе думать о том, что творим, приводя всех этих несчастных людей к проклятому зеркалу. Я внушила себе, будто ненавижу их всех. Твердила себе, что они жалкие, алчные глупцы. Что они сами накликали на себя беду. Быть может, так оно и есть… но стоило мне самой оказаться на краю гибели, как я побежала прямиком к тебе. Я назвала тебя лицемером, Кит… но ведь я сама ничем не лучше.

— Я наделала столько ошибок. Если бы мне удалось заставить этого ханжеского ублюдка-епископа пожалеть о том дне, когда его нога вообще ступила на мостовые этого города… быть может, тогда я наконец простила бы себя. — Дыхание перехватывало. — Ты сам сказал: сильные мира сего возвысились лишь потому, что пеклись исключительно о себе. Но, возможно, сила кроется и в том, чтобы переживать о чём-то за пределами собственной шкуры. Я добуду для Северина Лича это чёртово зеркало — и с его помощью докажу, что во Флориане Фейне нет ни крупицы святости. И я не покину Блэкбридж ни единой секундой раньше.

Она и сама не сознавала, насколько отчаянно жаждет этого. Не понимала, пока не высказала вслух.

Эда говорила, глядя на Кита невидящим взором, целиком погружённая в бушующий омут собственных мыслей, а он не проронил ни слова. Она моргнула, стряхивая морок, и вгляделась в его лицо.

Его зрачки чудовищно расширились — круглые, бездонные омуты чернил, поглотившие почти всё золотое сияние радужек, оставив лишь тонкий, трепещущий ободок пламени. В точности такой же взгляд обжёг её, когда они прятались в тенях под сводами «Лиры девы». Но на сей раз морок не скрывал ни пепельно-серой кожи, ни заострённых, подобных лезвиям ушей.

— Всякий раз, когда мне кажется, будто это невозможно, — медленно протянул Кит, — ты продолжаешь изумлять меня.

— Безумием и глупостью смертных?

— Твоей собственной отвагой.

Она вгляделась в черты его лица, ища следы привычной издёвки:

— Я не храбрая.

— Храбрая. — Он выглядел почти взбешённым собственной признательностью. Его взгляд жадно скользил по её лицу.

— Что ты станешь делать, когда наш Пакт будет исполнен? — Эда судорожно сглотнула: — Увижу… увижу ли я тебя когда-нибудь снова?

Он замер:

— А ты хотела бы меня видеть?

— Допустим, хотела бы.

Его взгляд опустился; лицо подёрнулось поволокой мыслей, лежавших за гранью её понимания.