Эда нахмурилась. Клинки были не просто карающим мечом Церкви Веры — лишь они обладали освящённым оружием и боевой выучкой, способной сломить демона. Епископу нечего было делать один на один с Вратами, даже ради простого благословения. И всё же они не посмели ему перечить.

Фейн в гробовом молчании изучал зеркало. На нём был всё тот же наряд, что и утром у молельни: безупречно чистый белый подрясник с аметистовыми вставками и золотым шитьём. Разве что дорожный плащ остался наверху.

Помедлив несколько секунд, он вплотную подошёл к Вратам.

Епископ Флориан опустил раскрытую ладонь на бездонную чёрную гладь. На среднем пальце прелата блеснул массивный золотой перстень, расплавившийся багрянцем в свете настенных огней.

— Демон, — прошептал он в тишину. — Я взываю к тебе.

Щёки Эды обдало мертвенным холодом. «Он призывает мистера Ночь».

Поверхность камня под его ладонью пошла зыбкой рябью, вспыхнув маслянистым глянцем. В дрожащем полумраке оскаленные бесенята и визжащие кони на раме словно шевельнулись и глубоко вздохнули, точно ожили. Епископ едва успел отшатнуться на полшага, как мистер Ночь уже перешагнул порог зеркала.

За долгие годы Эда не раз замечала на лице демона мимолётные тени чувств: лёгкое раздражение, презрительную насмешку, снисходительную забаву. Но яростным она не видела его ни единого раза.

Это зрелище внушало неподдельный ужас. Глаза мистера Ночи больше не отливали холодным серебром — они полыхали расплавленной лавой, огненно-оранжевым пламенем, из недр которого некогда выплавили его Врата. Звериный оскал, рассекший лицо надвое, источал неприкрытую первобытную злобу. Пальцы, опущенные вдоль бёдер, хищно поджались.

Эда моргнула, не веря глазам.

Это были когти. Всё такие же бледные и точёные, пальцы мистера Ночи теперь венчали длинные костяные когти, острые как хирургический скальпель.

— Кто, — прошипел демон ледяным скрежетом, — ты такой?

Фейну потребовалось мгновение, чтобы совладать с дыханием:

— Моё имя — епископ Флориан Фейн. Я — клирик Церкви Веры и покорный слуга Отца-Владыки. И я желаю заключить с тобой сделку.

Эда едва не сорвалась с перекладины скобы вниз. Пакт. Служитель святой Веры явился за Пактом. Это звучало как зачин для кощунственного площадного анекдота.

Мистер Ночь даже бровью не повёл:

— Шоу охраняют это зеркало по моей воле. Их собственный Пакт связывает их со мной. Где они?

— Я взял их под стражу. — Огонь в факелах гневно заплясал. Мистер Ночь сделал один тяжёлый, исполненный угрозы шаг вперёд, и Фейн торопливо добавил: — Они пока невредимы. Ваш пакт с семьёй Шоу… Полагаю, они поставляют тебе годы жизни? Что бы они ни были обязаны принести, я дам неизмеримо больше. Годы самого Блэкбриджа! — Его голос налился безудержной спесью. — Я преподнесу тебе души целого города!

Эда замерла. Сердце застряло в груди холодным булыжником.

Звериный оскал мистера Ночи дрогнул, сменившись выражением, опасным близким к любопытству. Пламя в глазах угасло, вернув им стылый серый оттенок:

— Я не заключаю сделок, способных перечеркнуть действующий Пакт. Сколь бы… дерзким ни было подношение.

— Дерзким, возможно, но абсолютно осуществимым! Что до семьи Шоу, их арест был необходим, дабы отвести любые подозрения, коли я желал призвать тебя без свидетелей. — Фейн самодовольно склонил голову набок, явно ободрённый вниманием демона. — Сии Врата находятся в руках этого семейства уже немало лет, не так ли? Насколько они близки к исполнению своего Пакта?

На мгновение Эде показалось, что демон попросту разорвёт наглеца. Он изучал Фейна цепким взглядом хищной птицы:

— За ними долг в десять лет.

— И сколь долгий срок им отпущен, дабы покрыть сию недостачу? Я весьма искушён в вопросах демонологии: Пакты не заключаются без жёстких ограничений.

Мистер Ночь принялся неторопливо кружить вокруг прелата — в точности так, как делал это с Бартоломью. Если сосуд с коллоидным серебром на груди епископа и внушал ему опасения, демон ничем этого не выдал:

— Пятьдесят лет к каждой осенней жатве. Таков наш уговор.

Фейн стоял неподвижно, не шелохнувшись:

— Значит, их время на исходе. Какая кара постигнет их, коли они не внесут назначенный оброк?

— Я убью их.

Эде стало дурно. Они рассуждали о её жизни — о жизнях её братьев — с таким спокойствием, будто спорили о перемене погоды. «Ты не можешь всерьёз слушать его, — в немой ярости кричала она демону мысленно. Память обожгла ласковым прикосновением к заплаканной детской щеке. Вся её жизнь, полная его снисходительных усмешек, терпеливых бесед и негласной веры в неё. — Ты не посмеешь!»