Эда честно старалась пересказать сюжет, но вспомнить могла немногое: ей доводилось читать лишь те редкие книжонки, что случайно попадали в лавку. Её внезапно обожгла мысль о том, насколько убогой и крошечной была вся её прошлая жизнь. Она не умела собирать целебные травы, не знала сроков охотничьего сезона и не могла назвать по памяти ни единого поэта. Жгучий стыд за собственное невежество поднял голову из глубин души.

Она задумчиво провела пальцем по тонкому розоватому шраму на его предплечье — следу от серебряного клинка Тенелль, — лихорадочно пытаясь перевести разговор на другое.

Кит тут же заметил перемену:

— Что стряслось?

— Глупости.

— Всё равно скажи. — Он приник поцелуем к её ладони.

Опустив глаза, она с трудом набралась смелости:

— Ты прожил в этом мире ровно столько же, сколько я, но знаешь о нём неизмеримо больше. Театры, книги, базары на другом краю света… А я не знаю ровным счётом ничего. Вся моя жизнь крутилась вокруг лавки да этого проклятого зеркала. Порой мне кажется… кажется, что за пределами этих стен от меня не останется вовсе ничего.

Кит затих. А затем единым движением сгреб её к себе на колени, будто она не весила ни грамма. Его горячая обнажённая кожа отозвалась целительным бальзамом против её собственной.

— Зато я знаю, кто ты, — выдохнул он в её губы. — Ты добрая. — Он поцеловал её в щёку. — Ты храбрая. — Поцелуй лёг на её лоб. — У тебя чудовищный вкус в одежде. — Эта фраза выбила из неё невольный смешок, и Кит улыбнулся, ткнувшись носом в её шею: — Ты кладёшь непомерно много мёда в утреннюю овсянку и втайне безумно гордишься своими кудрями. И по праву гордишься. — Он с благоговейной нежностью пропустил прядь сквозь пальцы: — Ты любишь балаганы и сказки со счастливым концом, а в твоих глазах загорается чистый огонь любопытства всякий раз, стоит тебе столкнуться с чем-то неизведанным. — Он чуть отстранился, заглядывая ей в лицо. Во взгляде его сквозила невыносимая, сокрушительная нежность: — Отсутствие опыта или книжной премудрости вовсе не означает отсутствия дара. Ты вольна стать кем только пожелаешь, Эда. Весь этот мир лежит перед тобой. Стоит лишь захотеть сделать шаг.

Сердце её зашлось от такой щемящей, всепоглощающей любви, какой она не знала за всю свою жизнь. Эта ненасытная жажда близости и тепла жила и в нём тоже — она всем существом чувствовала её в том, как крепко он сжимал её в объятиях. Две оборванные нити, связанные в единый узел.

Когда её губы вновь поймали его рот, из самой глубины груди демона вырвался низкий, вибрирующий звук абсолютного упоения. И Эда долго, самозабвенно старалась заставить его повторить этот стон снова и снова.

— А твои рога… они никогда тебе не мешают? — поинтересовалась она позже, оглаживая пальцами глубокие бороздки на твёрдой изогнутой кости.

— Напротив. С весьма надёжных источников мне известно, что из них выходят превосходные рукояти.

— Я имела в виду — во сне.

— Хм, нет. Хотя в юности однажды умудрился запутаться в ветвях вяза.

Она звонко рассмеялась:

— Пожалуй, даже к лучшему, что здесь нет шёлковых подушек. Ты бы просто распорол их в клочья.

Кит рассеянно мурлыкнул что-то в ответ, увлечённый дразнящими поцелуями по боковой линии её груди:

— Мне бы хотелось, чтобы твоя кожа познала шёлк. Будь мы сейчас в Инфернусе, я бы ухаживал за тобой по всем канонам. Драгоценности, наряды — всё, чего бы твоя душа ни пожелала.

Ухаживал по всем канонам. Сердце Эды испуганно споткнулось. Он произнёс это так буднично, словно само собой разумеющееся.

— Ты имеешь в виду… сватался? В Инфернусе существует обычай сватовства?

— Разумеется. Самец обязан доказать свою состоятельность и доблесть всеми мыслимыми способами. — Голос его стал глубже, хвост лениво огладил её бедро: — Сдаётся мне, я сделал прискорбно мало, дабы мои намерения стали кристально ясны.

Эда заставила себя упереться ладонями в его плечи и слегка отодвинуть его от себя:

— В этом мире сватовство начинается лишь тогда, когда человек тебе по-настоящему дорог. Меньшего я не приму. — Она пытливо вгляделась в его лицо. Ты ведь так и не сказал, что чувствуешь на самом деле.

Кит подобрался, взгляд его мгновенно остекленел настороженностью. И он был прав: зачем обнажать душу? Какой прок признаваться в чём-то большем, чем банальная плотская похоть? Их союзу всё равно не суждено было увенчаться долгой и счастливой жизнью.

Но, святые заступники, как же ей хотелось знать, что в этой мучительной сердечной тоске она не одинока! Кит уже обмолвился о силе своего чувства той ночью на вершине древних монолитов — «я жажду внимать каждому твоему слову, я до безумия истосковался по твоему смеху, я ненавижу каждое мгновение, когда твои глаза смотрят не на меня», — но этих слов было мало. Ужасающе мало — и невыносимо много разом.

Громкий, резкий хлопок взорвал повисшее молчание.

Эда слишком хорошо знала этот звук. Сгорая от стыда, она одним судорожным рывком натянула простыню до самого подбородка.