Нет. По правде говоря, Эде нестерпимо хотелось бросить этот щит в грязь. Она боялась лишь одного: что сотворит с её обнажённым, кровоточащим сердцем тот, кто сумел разжечь в нём это пламя, когда оно падёт к его ногам. «Сердце стоит дороже любых отмеренных лет жизни, — звучал в ушах наказ Робин, — а вернуть его назад во сто крат труднее. Будь уверена в том, кому решаешься отдать своё».

— Ты покроешься морщинами, как печёная слива, если просидишь в корыте ещё хоть минуту, — донёсся из-за ширмы его ленивый, тягучий голос. Звучал он так, будто демон дремал.

Эда сглотнула вставший в горле ком. Она забыла чистое бельё на краю постели.

— Твоя правда.

Позади неё на табурете лежал сложенный отрез холста — чуть дальше, чем позволяла дотянуться рука. Она могла бы встать и взять его сама.

Но внешний мир за стенами особняка скалился ядовитыми клыками, готовый разорвать их жизни в клочья при первой же ошибке. И Эде до безумия хотелось удержать этот внешний кошмар за порогом ещё хотя бы на краткий миг. Хотелось удержать это хрупкое, драгоценное чувство в ладонях, отогреть его, упиться им до капли — прежде чем судьба задует эту свечу навсегда.

Она провела языком по пересохшим губам:

— Не мог бы ты подать мне холст? Вон там, на столике… Мне нужно обсохнуть.

Тишина. В ушах Эды стоял лишь треск догорающих углей да бешеный, оглушительный грохот собственной крови в висках.

Шорох ткани. Значит, он действительно лежал на постели.

— Я полагал, вход на эту половину ширмы мне строжайше воспрещён. — Она живо вообразила, как он замер неподвижным каменным изваянием, выискивая в её словах скрытый подвох. Как его взор буравит тиснёную кожу перегородки.

Сладкий жар внизу живота скрутился ещё туже:

— Ты отказываешься?

Вновь мучительное, звенящее безмолвие. А затем послышались мягкие, вкрадчивые шаги — хищник крался ближе, ступая осторожно, боясь спугнуть затаившуюся добычу.

Шаги замерли у самого края перегородки.

Эда демонстративно отвернулась к стене:

— Положи прямо за моей спиной.

После мучительно долгой паузы он бесшумно скользнул за резной створ ширмы. Эда замерла, глядя строго перед собой и едва смея дышать от накатившего удушья. Он стоял так близко, что обнажённая кожа чувствовала исходящий от него нечеловеческий сухой жар. Его молчание затопило каждый уголок каморки, а немигающий взгляд лёг на её мокрые плечи подобно осязаемому, обжигающему прикосновению.

Ткань мазнула по её плечу. Эда вскинула руку, чтобы перехватить холст, и её пальцы коснулись его ладони. Он замер. Подушечка его большого пальца легла ей на затылок.

Всё тело Эды пронзила острая, сладкая дрожь, и глубоко внутри всколыхнулось нечто новое — куда более бесстрашное, чем прежде. Она поклялась себе прожить тот остаток дней, что ей был отпущен, не зря. Обещала себе действовать. И меньше всего на свете она хотела умереть, так и не поддавшись этой щемящей, драгоценной жажде.

Всколыхнув воду, Эда поднялась во весь рост. Развернулась лицом к нему, сжимая в пальцах отрез полотна, лишь едва прикрывавший бёдра.

И Кит онемел.

Он оставался в смертном обличье, но подобного выражения лица она не видела у него ни в одной из ипостасей — чистейший, парализующий шок.

С внезапно накатившим ужасом она подумала, что эта оторопь — дурной знак. Что, если он не находит её желанной? Её грудь не была безупречно округлой. Мягкие ямочки над тазовыми костями не складывались в точёную статуарную линию. Под дуновением прохладного воздуха и его блуждающим, пожирающим взглядом вся былая бравада Эды мгновенно увяла.

Она уже потянулась обернуть холст вокруг груди, но Кит издал сдавленный, прерывистый звук протеста. Он качнулся вперёд, вскинув руку, словно пытаясь остановить её. Поймал её взгляд. Его зрачки мгновенно затопили радужку — огромные, бездонно-чёрные.

Он смотрел так, будто жаждал сожрать её живьём.

Пока его молчание затягивалось, Эда с трудом выдавила:

— Тебе наверняка доводилось видеть женщин и покрасивее.

— Не знаю, — голос его прозвучал низко, словно грохот камней под ударами штормовых волн; каждая мышца звенела от нечеловеческого напряжения. — Прямо сейчас я не помню ни единой.

Она шумно выдохнула, упиваясь этой похвалой:

— Скажи мне, что значит мир’хан. По правде.

Он посмотрел на неё из-под тёмных смоляных ресниц. Кадык судорожно дёрнулся; Киту потребовалось мучительное мгновение, чтобы облечь мысли в слова:

— Это… имя, предназначенное лишь для возлюбленных. Дословно оно означает: «моё собственное сердце».

Эда медленно улыбнулась и разжала пальцы, роняя холст на дно купели.

Челюсти Кита с глухим стуком сомкнулись. Но он по-прежнему не двигался с места.

Она шепнула его имя.

Он сделал ещё одно незавершённое, ломаное движение к ней:

— Я не могу… Я и без того отнял у тебя слишком много.

Эда моргнула. Из всех возможных ответов подобного она не ждала меньше всего: