— Это всё, что у нас есть! — отрезала она, с силой впечатывая каждое слово.

Он потёр уставшие глаза:

— Тенелль чертовски удобно устроилась, загребая жар твоими руками. А каков её замысел, если ты оплошаешь и не разобьёшь зеркало? Если Лич схватит тебя?

— Вряд ли её сильно опечалит, коли Лич пустит меня на ремни — при условии, что перед этим я успею раскрошить его артефакт. А если не сумею… не знаю. Быть может, она наконец плюнет на приличия, возьмёт его крысиное логово штурмом и довершит начатое сама. Но пока я таскаю для неё каштаны из огня, её белые перчатки остаются незапятнанными, не так ли? — Эда уронила голову на колени, пряча лицо: — С Китом всё было бы неизмеримо проще…

— Нам не нужна его помощь.

— Нам?

— Ты правда думала, будто я позволю тебе сунуться туда в одиночку?

От его привычной угрюмой заботы в груди разлилось щемящее тепло:

— Я была уверена, что ты обругаешь всё это гиблой блажью.

— Это и есть гиблая блажь, и я против неё всеми фибрами души. Но сдаётся мне, этот мир ничуть не милосерднее к благочестивым глупцам, чем к тем, кто лезет на рожон, так что мне ли судить? Если это единственный способ вырвать Лори из могилы и сбросить с шеи этот проклятый Пакт раз и навсегда — да будет так.

Эда лишь молча кивнула, не отрывая взгляда от пляшущих языков пламени. За окном мерно стучал по стеклу осенний дождь.

— Прости меня, — внезапно выдавил Бен.

Она растерянно моргнула:

— За что?

— За то, как я лаял на тебя перед тем, как нагрянули Клинки. За то, что держал тебя за сопливое дитя. За… да за всё, чёрт возьми.

— Это я должна на коленях вымаливать прощение. Я втянула вас с Лори в этот кошмар. Из-за меня он сейчас…

— Заткнись. Ты наделала глупостей, но в случившемся нет твоей вины. Во всём повинен этот ублюдок-епископ. Не будь тебя — мы оба до сих пор гнили бы в той смрадной яме, дожидаясь верёвки палача. И я прекрасно знаю, какую судьбу выбрал бы сам Лори. — Он тяжело сглотнул: — Прости, что ни разу не поблагодарил тебя по-человечески. Ты оказалась во сто крат смелее и сильнее, чем я смел о тебе думать. Так что не смей раскисать и корить себя. Уяснила?

Даже пытаясь выказать нежность, он умудрялся звучать как сердитый командир. Эда принялась ожесточённо ковырять заусенец, сбитая с толку этой неуклюжей братской похвалой:

— Ладно.

В комнате вновь воцарилась тишина — на сей раз мягкая, уютная. И Бен же нарушил её:

— Он тебе небезразличен. Этот Кит.

Был ли смысл лгать самой себе?

— Да.

— …Насколько?

Пожалуйста, не заставляй меня произносить это вслух. Сердце кровоточило открытой раной. Она боялась признаться в этом даже себе самой:

— Какая разница? Если собираешься отчитать меня за глупость — валяй, покончим с этим прямо сейчас.

— Ты всегда была слишком бесстрашной перед лицом тьмы. Мы с Лори… мы до судорог ненавидели мистера Ночь. А ты смотрела на него с замиранием сердца. Была готова разглядеть в чудовище крупицу человечности там, где её не было вовсе.

Она ощетинилась:

— Я поняла твой упрёк, Бен. Не нужно…

— Ты всё-таки нашла демона с живым сердцем, — его глаза блеснули медными грошами в отсветах костра. — Я же видел, как он на тебя смотрит.

Лицо Эды вспыхнуло стыдным жаром, хотя в груди всё сжалось от ледяной тоски:

— И много ты в этом смыслишь? — буркнула она себе под нос.

Последовала долгая, натянутая пауза.

— Есть одна девушка.

Эда резко вскинула голову. Скулы Бена окрасились непривычным, густым румянцем:

— Девушка?

— Из новобранцев в конном полку Ордена. Слишком зелёная, чтобы ходить в городские дозоры. Я часто видел, как она отрабатывает удары на крепостном дворе или таскает амуницию. Но чаще всего она пропадала на конюшнях. Помогала седлать коней. Они ей по душе. Я не раз слышал, как она ласково говорит с ними, когда думает, будто вокруг никого нет. — Он неловко потёр шею ладонью.

Грубый, отрывистый голос брата зазвучал с такой мягкостью, какой Эде не доводилось слышать от него, верно, никогда в жизни. Догадка смела все сомнения, точно свежий ветер:

— Ты любишь её?

— Да она толком и не знает о моём существовании.

— Я спросила не об этом.

— Это не имеет значения, — отрезал он, возвращая ей её же собственное упрямство. — Я лишь хотел сказать, что и мне ведомо кое-что о делах сердечных… и о том, как оно ноет от тоски. Так что если ты дура — я ничем не лучше тебя.

— Ты никогда не рассказывал мне о ней.

— А какой был прок?

— Говорят, любая ноша становится легче, если разделить её с близкими.