Он сорвал с себя рубаху с комичной, почти мальчишеской поспешностью. Следом полетели штаны, и мгновение спустя он предстал перед ней столь же обнажённым, как она сама — сокрушительно великолепный в неверных сумерках комнаты. Прижав её к матрасу под весом своего тела, Кит принялся целовать её уже не так торопливо: шею, плечо, впадинку между грудей. Каждое касание было исступлённым, но выверенным — он явно делал над собой колоссальное усилие, заставляя себя замедлиться. Растягивая мгновения, словно она была для него величайшей драгоценностью на свете. Тем, чего он больше никогда в жизни не сможет коснуться.

Эда коснулась ладонями его лица.

Кит замер, тяжело вздымая грудь.

— Я хочу тебя.

Его взгляд потемнел:

— Я весь твой.

— Нет. Я хочу тебя… таким, каков ты есть на самом деле.

Выражение его лица дрогнуло. Чувства сменяли друг друга столь стремительно, что она не успевала разобрать ни одного. Наконец он замер, нахмурившись в глубокой задумчивости:

— Я думал… ты предпочтёшь это обличье.

— Оно красиво, спору нет, — шепнула она, очерчивая подушечкой пальца его нижнюю губу. — Но я хочу смотреть в лицо тому демону, с которым делю постель.

При слове «демон» Кит едва заметно вздрогнул. Впился взглядом в её глаза, выискивая скрытый подвох.

Эда встретила этот безмолвный вопрос с непоколебимой, нежной безмятежностью:

— Ты не человек. И ты не обязан притворяться им. Ты прекрасен.

В эту секунду черты его преобразились от чувства, до опасного близкого к священному благоговению. Он подался вперёд и коснулся её губ своими.

Этот поцелуй был мягче, горячее и глубже любого, что случался между ними прежде. Он отдавал чистейшей исповедью. Священным таинством, слишком драгоценным, чтобы осквернять его громкими словами. Там, где их кожа соприкасалась, по телу пробежала мерная рябь. Когда она распахнула ресницы, смертного перед ней больше не было: пепельно-серые щёки заливал густой румянец, поднимаясь к самым кончикам острых, словно клинки, ушей.

Эда не смогла сдержать счастливой улыбки при виде его подлинного лика. Самое прекрасное создание, какое мне только доводилось видеть.

Он поцеловал её снова. А затем с новой, неумолимой решимостью двинулся вниз по её телу. Горячие ладони оглаживали бока, плоский живот. Губы неотступно следовали за руками. Острые когти сладко щекотали бёдра, пока он разводил её ноги в стороны, не отрывая своего пожирающего взгляда от её лица.

Пульс Эды сорвался в бешеное галоп, и ей пришлось запрокинуть голову на подушки, не в силах больше выдерживать бездонную, пугающую бездну голода в его зрачках.

Острые клыки едва заметно оцарапали внутреннюю сторону бедра. Она протяжно выдохнула. Он опустил поцелуй на другое. Она нетерпеливо заёрзала под ним. И наконец его обжигающий рот приник туда, где она изнывала от влажного, ноющего нетерпения. Эда вскрикнула от ошеломления и судорожно вцепилась пальцами в его уцелевший рог — ребристый и твёрдый, как кость, под её рукой. Это прикосновение лишь подстегнуло Кита, и она окончательно потеряла власть над собой.

Всё произошло слишком быстро. Она могла бы сгореть от стыда и за эту слабость, но наслаждение было чересчур всепоглощающим, а её ненасытная жажда к нему — чересчур слепой. Когда оргазм накрыл её сокрушительной, вздымающейся волной, она закричала, содрогаясь в судорогах всем телом, однако Кит лишь мягче повёл губами, не останавливаясь ни на секунду. Ей пришлось самой оттолкнуть его за плечи, прежде чем блаженство обратилось в невыносимую муку. Она всё ещё судорожно глотала воздух, когда он дорожкой поцелуев вернулся обратно к её лицу.

Он уткнулся носом в её пылающую щёку:

— Эда. Ва кеш дин.

Эти слова прозвучали почти как смиренная молитва. Её сердце затопило такой нежностью, что ей показалось, будто оно вот-вот разорвётся пополам:

— Что ты говоришь?.. — прошептала она.

Кит прижался горячими губами к её виску и замер так, тяжело, прерывисто дыша. Она поняла: он не готов объяснить смысл сказанного. Или просто не знает, какими словами передать его на людском наречии. Это не имеет значения, — решила Эда. Только не сейчас.

Она опустила руку вниз и направила его движение к себе. И когда он с коротким хриплым стоном вошёл в неё, затрепетав в кольце её рук, Эда подумала, что происходящее вовсе не похоже на брошенный в грязь щит.

Это было похоже на шаг навстречу палящему солнечному свету — без лат, без спасительной стали и без одежды вовсе.

И до чего же это было упоительно — сгорать дотла.

Глава 28

Просыпаться от птичьего щебета в кольце тёплых объятий, подумала Эда, само по себе было редкой роскошью — но просыпаться от поцелуев оказалось усладой во сто крат слаще.

В первый раз оконные переплёты ещё тонули в глубокой предрассветной синеве. Слишком рано. Однако любой протест, готовый сорваться с губ навстречу ласкающему её рту, мгновенно угас. Поцелуи невесомым пухом осыпали шею — неспешные, ленивые, тягучие. Горячая ладонь, покоившаяся на изгибе её живота, скользнула выше, оглаживая упругую нижнюю дугу груди. Сквозь остатки сонного марева Эде на миг почудилось, будто она заперта в бесконечно сладком, тягучем сновидении. Но вкрадчивое скольжение острых когтей по обнажённой коже послужило весьма отчётливым напоминанием о том, кто именно собственнически сжал её в кольце рук. Она чувствовала себя сундуком с чистым золотом под брюхом ненасытного дракона.