Эхо моих одиноких шагов гулко отдаётся от полированных плит чёрного мрамора. Окаменевшие предки безмолвно следят за мной с постаментов, пока я бреду к последнему изваянию, запечатлевшему образ Брайса.

Скульптура выполнена с таким пугающим мастерством, что слёзы сами собой застилают мне глаза при взгляде на его черты. Мастер сумел передать даже тепло его взгляда. Пусть это оптический обман, но мне чудится, будто в каменных зрачках мерцает тот самый глубокий оттенок индиго, который всегда отличал его глаза. Тот самый взгляд безграничной отеческой нежности, которым он одаривал меня в редкие минуты покоя и которого я больше никогда в жизни не увижу.

Я судорожно сглатываю ком в горле и перевожу взгляд на соседнее изваяние. Женщина ослепительной, тонкой красоты; длинные волосы тяжёлым каскадом спадают по обе стороны её лица и укрывают грудь. Я читаю выбитые золотом буквы на постаменте:

Зельтия Нарсеа.

Мама. И жалкие обрывки детских воспоминаний о ней всплывают в памяти редкими вспышками. Я не помню её голоса. Не помню её живого лица: черты на статуе кажутся мне бесконечно чужими, пока я вглядываюсь в холодный камень. Я осторожно провожу пальцами по гладкой мраморной щеке и ловлю себя на щемящей мысли: каково это — расти в настоящей, любящей семье, какая была у Нила?..

Я отступаю на полшага.

Касаюсь каменной ладони дедушки, отчаянно жаждя почувствовать привычное тепло его сухой кожи, но пальцы обжигает лишь могильный холод.

— Дедушка… я понятия не имею, как положено делать такие вещи. Не знаю, как прощаться с единственным человеком, который учил меня тому, на что у него самого никогда не находилось времени. Я говорю не только о шахматах, хотя я знаю: для тебя это никогда не было простой игрой. Ты учил меня думать на несколько шагов вперёд, прежде чем сделать ход. Учил не опускать руки, теряя ключевые фигуры. Вбивал в меня простую истину: даже когда позиция кажется безнадёжно проигранной, на доске всегда остаётся один-единственный ход, способный перевернуть всю партию. И теперь, когда тебя больше нет… до меня наконец дошло: все эти годы ты учил меня жить.

Я перевожу прерывистое дыхание, борясь со спазмом в горле:

— Именно ты доказал мне, что чувства — это не слабость. Что можно оставаться несгибаемой и при этом не выжигать в себе человека. Что можно до смерти бояться — и всё равно идти вперёд с открытыми глазами. Что можно любить всем сердцем — и крепко стоять на ногах. Всему этому я научилась у тебя: в твоём молчании, в твоих рассказах, в том, как ты смотрел на меня, когда думал, что я не замечаю.

Я замолкаю на мгновение, снова бросая долгий взгляд на статую матери, прежде чем окончательно вернуться к нему:

— Как бы мне хотелось повернуть время вспять и сказать тебе об этом лично. Сказать, что каждый раз, когда я двигаю фигуру по клеткам, я слышу твой голос. Что всякий раз, когда чувства грозят захлестнуть меня с головой, я вспоминаю твои слова: сделать глубокий вдох и идти дальше. Ты учил меня не бояться и не дрожать… но сегодня меня колотит от боли. И всё же я пойду вперёд. Потому что ты показал мне путь. Я не знаю, справлюсь ли я идеально, но я расшибусь в лепёшку ради тебя. — Я медленно выдыхаю: — Под последней луной — иди вперёд.

Я посылаю воздушный поцелуй его каменным пальцам, разворачиваюсь и выхожу из полумрака усыпальницы. Нил стоит снаружи, задумчиво разглядывая своды некрополя, и тёплая волна щемящей нежности прокатывает по телу. Горячая краска заливает щёки. Он стоит ко мне спиной, не подозревая, что я за ним наблюдаю. Прямо сейчас он совсем не похож на солдата. Он замирает перед одной из статуй, и я делаю пару шагов навстречу. Услышав шорох шагов, парень резко оборачивается, и его глубокий кобальтовый взгляд намертво приковывается к моему лицу.

И нежность мгновенно вспыхивает обжигающим желанием.

Он делает шаги навстречу с той самой открытой, сводящей с ума улыбкой, от которой у меня перехватывает дыхание, и, поравнявшись со мной, крепко заключает в объятия. Я прижимаюсь щекой к его груди и обнимаю его за талию своей единственной рукой. Он нежно целует меня в макушку, прежде чем чуть отстраниться.

— Ты как? — шепчет он с бесконечной чуткостью.

— Теперь — легче.

И это чистая правда. В кольце его сильных рук, вдыхая въевшийся в его кожу аромат, который кружит голову и заставляет меня снова спрятать лицо на его груди. Сердце срывается в бешеный галоп, когда его пальцы бережно отводят прядь волос с моего лица. Прикосновение его подушечек к моей щеке отзывается сладкой дрожью во всём теле, заставляя на мгновение зажмуриться от накатившей истомы.

— Какая же ты красивая.

Я распахиваю глаза, заливаясь румянцем до корней волос, инстинктивно выискивая в его лице привычную насмешку, но нахожу лишь неподдельное восхищение, жадное влечение и адский огонь, в котором я хочу сгореть без остатка.

— Нил, я…