Нил снова наклоняется и целует меня — с мучительной, сводящей с ума нежностью. Чуть отстраняется, и его кобальтово-синие глаза медленно скользят по моим обнажённым ключицам, открытым широким вырезом вязаного вишнёвого джемпера, затем спускаются к обтягивающим джинсам и каблукам кожаных ботильонов.

— У меня полно времени, чтобы целиком посвятить его тебе.

Лицо снова обдаёт жаром. Он проводит большим пальцем по моим веснушкам, а я в ответ по-детски показываю ему кончик языка и смахиваю его ладонь — жестом, который должен был выглядеть строгим, но выходит абсолютно беспомощным.

— Вентия предложила мне возглавить исследовательский сектор в лабораториях.

— И что ты решила?

— Пока не знаю. Мне нужно время, чтобы отдышаться вдали от всего этого кошмара. Слишком много всего нужно разложить по полочкам.

Я снова подхожу к панорамному витражу, за которым расстилается ночная Эсперия. Я отчаянно пытаюсь отыскать своё настоящее место в этом расколотом мире. Я начинаю жизнь с чистого листа за пределами башни, в которой провела всю сознательную жизнь. Лаборатория всегда была моей крепостью, моим единственным убежищем, но после пережитого ада мне жизненно необходимо найти другие точки опоры. Я учёный до мозга костей и всегда упивалась тем покоем, который дарила мне наука, но сейчас… Небольшая пауза пойдёт мне только на пользу. Чтобы наконец понять, чего на самом деле хочу я сама.

Я вглядываюсь в огни проспектов и размеренное движение транспорта на террасах пятого кольца. Касаюсь пальцами прохладного стекла, отделяющего меня от бездны. Пожалуй, этот вид — единственное, по чему я буду скучать в этом мертвом доме.

Нил бесшумно подходит сзади, обвивает меня руками за талию и нежно целует в макушку, замирая на пару секунд и жадно вдыхая аромат моих волос. Я медленно разворачиваюсь в его кольце и обнимаю его за шею единственной уцелевшей рукой.

— От Алверона по-прежнему никаких вестей?

— Флавия перерыла всю сеть, но следов ноль. Парень словно сквозь землю провалился. Умбраль несколько часов допрашивал Арно в изоляторе, но не вытянул из ублюдка ни единого звука — старик даже не раскололся, кто слил поминутный план операции. Вентия грешила на Октавиуса, но раз Арно лично прикончил его…

Я замолкаю, скользя ладонью с его шеи на волевой подбородок. Прижимаюсь к нему всем телом, пока его сильные руки опускаются мне на бёдра.

— Не знаю, лучшее ли ты, что случалось со мной в жизни… но ты — единственное, что я ни за что на свете не согласна потерять, — выдыхаю я, не отводя взгляда от его зрачков.

— Не слишком ли ты торопишься с выводами, громительница колоссов? — его губы кривятся в знакомой плутовской усмешке.

Я тихо смеюсь, прекрасно зная: за этой иронией скрывается чистая правда. В его юморе всегда прячется странное двойное лезвие — звучит как беззаботная подколка, но бьёт в самое сердце.

— Ты поклялся убивать за меня. А я ради тебя снова обрушила бы Луну на эту землю.

Его усмешка мгновенно гаснет. В синих глазах вспыхивает незнакомое, щемящее пламя, и его ладони поднимаются по моим рёбрам к шее. Бережно берут моё лицо в тёплые ладони — с нежностью, которая так поразительно контрастирует с испепеляющей глубиной его взгляда:

— Значит, мне не остаётся ничего другого, кроме как соответствовать, — хрипло шепчет он.

На какую-то долю секунды весь гигантский мир сжимается до размеров этой комнаты. До нас двоих. До бешеного, синхронного удара двух сердец.

Его губы жадно находят мои, и поцелуй выходит тягучим, глубоким. Бесконечно долгим и жадным. Из тех, в которых хочется захлебнуться и не выныривать уже никогда. Жар наших тел сплавляется воедино.

— Я падал в такие бездны, от которых любой сошёл бы с ума к чертям… — прерывисто шепчет он мне прямо в губы, — но рядом с тобой я впервые в жизни не хочу искать выхода наверх.

Его рот снова властно накрывает мой, ещё требовательнее, глубже — словно он стремится калёным железом запечатать каждое только что сорвавшееся слово.

— Всё, чем я являюсь, всё, чем я когда-либо стану… отныне будет принадлежать тебе, — выдыхает он, и в его синих глазах полыхает такая фанатичная преданность, что у меня перехватывает дыхание.

И пусть весь мир прямо сейчас рухнет в тартарары — это мгновение останется вечным. Земля может замерзнуть до основания или разлететься на миллиарды ледяных осколков: рядом с ним я чувствую себя абсолютно неуязвимой.

И, отдаваясь этой мысли, я позволяю его поцелую стать нерушимой клятвой. Вечностью. Любовью, которая будет гореть ярче любого пожара, пережив любое разрушение.

Эпилог