Я узнаю эти приземистые здания и огромные парковки вокруг. В детстве Саутдейл-молл казался мне целой вселенной. Лишь повзрослев, я понял, что он не особенно велик — например, по сравнению с Вест-Эдмонтон-моллом, который больше самого маленького государства в мире. Но открытие Саутдейла в 1956 году положило начало такому устройству городской жизни, которое вскоре стало характерным для всей страны, а со временем — для всего западного мира. Виктор Грюн, архитектор, спроектировавший Саутдейл и ещё полсотни торговых центров, бежал из Австрии, когда Гитлер аннексировал её в 1938 году. В Нью-Йорк он приехал с восемью долларами, без английского, зато с архитектурным образованием и идеей строить небольшие городские центры, где рядом с жильём будет всё необходимое для жизни: почта, булочные, полицейские участки, школы. Но, как гласит старая поговорка, благими намерениями вымощена дорога в ад, и была очевидная ирония в том, что убеждённый социалист и сторонник городской жизни Грюн оказался архитектором, ответственным — по мнению моего дяди — за постепенное разрушение Миннеаполиса его детства: живого, оживлённого центра с процветающей деловой, культурной и общественной жизнью. Для дяди торговые центры Грюна были паразитами, которые высасывали из городов жизнь, оставляя после себя умирающий организм, задыхающийся от выхлопных газов и преступности, от нехватки общественного транспорта и простого повседневного человеческого общения; нагромождение холодных замков из камня и стекла, занятых конторами, где люди работали, но откуда бежали, едва заканчивался рабочий день. Помню, как-то дядя сказал отцу, что торговые центры вроде Саутдейла плодят психопатов, что бы это ни значило. Как бы то ни было, дядю, наверное, несколько примирила с Грюном новость о том, что тот раскаялся в своих грехах и во искупление вернулся в Австрию, где жил и работал над пешеходными зонами в центре Вены, а за два года до смерти публично выразил сожаление о том, во что превратились его торговые центры.

А я торговые центры люблю.

Никому в этом не признаюсь, но во мне до сих пор просыпается детский восторг, когда я вхожу в эти буйно расцвеченные джунгли, где всё кричит, всё на тебя охотится, а муравьиные колонны людей поднимаются по эскалаторам навстречу новым мирам. Как в компьютерной игре. Там, где дядя и отец видели пошлое торгашество, я испытываю радость от погружения в тёплую какофонию красок и звуков, от прогулки по Эдему искушений и греховных соблазнов. Чувствуешь, какой могла бы стать твоя жизнь, будь у тебя та или эта вещь, переживаешь волнительное предчувствие грехопадения библейских масштабов, даже если в кармане ни кроны, ни доллара.

Мы останавливаемся на парковке, и я выхожу. Под деревьями на дальнем её краю стоят шестеро женщин в красных футболках с плакатами. Я подхожу к ним. Они объясняют, что бастуют: работают медсёстрами в женской больнице через дорогу. Я показываю на многоэтажную парковку возле больницы и спрашиваю, не могут ли они рассказать, что там произошло.

— А что произошло? — спрашивают они.

Я объясняю, но об этом случае они не слышали. Шесть лет — большой срок, говорят они. До пандемии, до Флойда — совсем другое время.

Я благодарю их и отхожу. Закрываю глаза за тёмными очками и глубоко вдыхаю, может быть, в надежде вдохнуть воздух детства. Запах выжженных солнцем полей Миннесоты в открытых окнах машины и дым от сигары отца за рулём. Но прежде всего — запах свежеиспечённых пончиков из Саутдейл-молла.

22 Пустыня, октябрь 2016

Над пустыней лежал плоский свет. Огромная пустыня, которую я пересекал в одиночестве. В этом однообразном, безжизненном пейзаже я не видел ни одного человека, вообще никаких признаков жизни. Хотя машины, конечно, тоже признаки жизни. И эта парковка. А что, если мгновение назад какой-нибудь великодушный Иегова унёс вихрем на небеса всех людей на земле, кроме меня? Да и ладно, я бы не стал от этого ещё более одиноким. Это была первая мысль после пробуждения и последняя перед сном: я одинок. Иногда оно вполне меня устраивало, но порой одиночество и тяжесть пустоты становились такими, что, казалось, вот-вот меня раздавят. Но я не мог этого допустить. Пока не мог. Сначала надо было сделать то, что я должен. Только это теперь и поддерживало меня, только ради этого стоило вставать по утрам. Выходить из дому. Есть то, что лежит на тарелке. А потом, когда с этим будет покончено, — что тогда? Тогда эта вечность закончится. Тогда мы снова будем вместе, любимая. И обретём покой. Вечный покой. И я шёл дальше.

Было пасмурно, а в эту пору осени к шести вечера, когда он обычно уходил с работы, уже заметно смеркалось.

Вдруг я увидел женщину. Она стояла у своей машины с открытым багажником. Полная, запыхавшаяся, и я понял, что по дороге через пустыню она опиралась на доверху набитую тележку, как на ходунки.

— Здравствуйте, — сказал я.

Грузное тело вздрогнуло от неожиданности, женщина повернулась ко мне. Я увидел панику в её глазах. Потом облегчение.

— Ох, слава богу, — простонала она.

Она ничего не сказала, но я и так знал: сперва она решила, что я чернокожий. Латиноамериканец, наверное, пугал чуть меньше. Совсем чуть-чуть. Я улыбнулся.

— Вам не нужна помощь?

— Спасибо, я справлюсь, — ответила она с таким видом, что сразу становилось ясно: помощь ей как раз нужна. Она уставилась на моё лицо, потом на руки. Я пошёл дальше.