— Когда представляется случай. Нас уже мало осталось, кто так работает. — Он усмехнулся. — Мы с Эмили всегда говорим, что из нас самих надо сделать чучела — как из представителей вымирающего вида.

— А вам никогда… не хочется всё бросить?

— Бросить? — Лунде ответил Бобу долгим задумчивым взглядом. — Нет. Всегда есть ради чего продолжать. — Он показал на манекен. — Вот это, например. Мне кажется, это будет лучшее из всего, что я сделал. Мой шедевр.

Боб присмотрелся.

— Очень симпатичный волк получается, Лунде.

— Волк? — На лице Лунде отразилась мучительная печаль. — Понятно, я уже потерпел неудачу. Вообще-то это должен быть лабрадор-ретривер.

— Ваш шедевр — это, э-э… собака?

Лунде улыбнулся.

— Да-да, знаю, о чём вы думаете. Почему не медведь? Не олень? Но подумайте: с лабрадором требования невероятно высоки. Все видели лабрадора, все отлично представляют, как он должен выглядеть. Проблема, как всегда, в глазах. Эти — образцы от производителя в Мадриде. — Лунде поднял стеклянные глаза. — Неплохие. Только не очень… живые.

— У совы в магазине глаза живые.

— Правда? — Лунде охватил почти детский восторг. — Я сам их сделал. Из керамики. Ведь кажется, что она за вами наблюдает?

Боб наклонился к двум фотографиям, лежавшим на верстаке рядом с манекеном собаки.

— Это она?

— Да.

— Не слишком ли она, э-э… упитанная по сравнению с манекеном?

— О да, безусловно. Заказчики — очень богатая семья, и я намерен вернуть им животное таким, каким они запомнили его в молодости, стройным. Это называется идеализация. Мы приукрашиваем портреты, как Ван Дейк, Рубенс и да Винчи. Искусство не в сходстве.

— А в чём?

— В создании истории. — Лунде убрал глаза в конверт. — Слышали о Джоне Хэнкоке? Не о том, что подписал Декларацию независимости.

— Не могу сказать, что слышал.

— Да, он почти забыт. Назовём его отцом современной таксидермии. В 1851 году на Всемирной выставке в Лондоне он представил несколько птиц, и, конечно, всех впечатлила их анатомическая точность. Но, как заметил один из судей, удивляло другое: экспонаты трогали за душу. Понимаете? Хэнкок поднял таксидермию до уровня искусства.

— Считаете чучело произведением искусства?

— Давайте покажу.

Боб прошёл за Майком Лунде обратно в магазин, где тот снял две большие книги с полки, подпорками для которой служили два зайца.

— В викторианской Англии в доме среднего достатка чучела были такой же обычной вещью, как картины, — сказал Лунде, раскрывая одну из книг. — Развитие продолжалось, и во второй половине девятнадцатого века Уолтер Поттер создал так называемую антропоморфную таксидермию. Он одевал животных в человеческую одежду и составлял из них комические сценки, как с людьми.

Лунде переворачивал страницы, а Боб рассматривал фотографии во всю страницу. Крысы в человеческой одежде дерутся за покерным столом, а другая крыса в полицейской форме врывается к ним. На другом снимке — класс, полный кроликов, чинно сидящих за партами. В этих композициях было что-то милое и в то же время какой-то подтекст, который Боб не сразу мог уловить.

— На выставки Поттера и других таксидермистов приходило больше народу, чем на популярные спектакли или спортивные состязания. А потом таксидермисты стали добавлять диковинки: двухголового ягнёнка, например, или курицу с четырьмя ногами. Отсюда прямая дорога вот к этому… — Лунде показал на вторую книгу. — Вклад нашего родного Миннеаполиса.

На обложке было написано «Необычная таксидермия»6. Он полистал книгу. Чучело белого медведя на тонущем холодильнике. Белка, держащая что-то похожее на маленькое сердце.

— Простите, — сказал Боб, — но разве это не просто… жуть?

Лунде усмехнулся.

— Согласен, жуть. Но не только жуть. Это художественное высказывание. Это истории.

— Но… неужели столько времени среди мёртвых животных никак на вас не сказывается?

Лунде задумался.

— Не знаю. Повара ведь занимаются тем же. Разница в том, что мы пытаемся вернуть мёртвых к жизни. Это, можно сказать, экзистенциальный вызов, и, наверное, он как-то на нас влияет. Все эти часы, когда сидишь в одиночестве, пытаясь надеть на смерть маску.

— А это кто сделал? — спросил Боб, показывая на снимок.

На ветке сидел орёл. В крыле он держал револьвер, направленный себе в голову.

— А, это Аноним, — сказал Лунде. — То есть под таким именем его знают в кругах таксидермистов. Он или она выставляет работы в общественных местах, чаще всего по ночам, без подписи, — вот и всё, что нам известно. Этого орла выставили на дереве прямо у площадки для пикников в парке Миннехаха. Конечно, поднялся шум: белоголовый орлан — охраняемый вид.

На улице пошёл дождь. Оба посмотрели в окно. Звуки изменились. Шины зашуршали по мокрому асфальту. Шаги по тротуару участились. Оживлённый разговор стих.

— Когда вы с Гомесом говорили об одиночестве, — сказал Боб, — что именно вы обсуждали?