Три дня назад Расс растянул связки голеностопа, из-за чего его перевели к нам, на работу, похожую на заводскую. Никто не рад этому переводу, и меньше всех — он сам. Он сильнее, чем можно предположить по его среднему телосложению, и остальным мужчинам его очень не хватает. А толстые, неуклюжие пальцы делают его особенно непригодным для любой точной ручной работы. Поэтому сплетни об Эйнаре — его самый существенный вклад в наш примитивный конвейер.

— Что? — поворачиваюсь к Эйнару, и у меня отвисает челюсть. — Когда я спрашивала, ты сказал только, что изучал химию в университете!

— Ну… Формально так и было, — уши Эйнара слегка краснеют.

— Но ты сказал это так, словно отмахнулся. Я бы ни за что не догадалась, что у тебя докторская степень!

— Не уверен, что это комплимент, — застенчиво улыбается он. — Но, полагаю, на учёного я и правда не слишком похож.

— Ты больше похож на человека, который часто ввязывается в драки в барах, чем на того, кто возится с лабораторным оборудованием в белом халате.

— И всё же я занимаюсь и тем и другим. Занимался.

Мой рот всё ещё открыт, и я даже не пытаюсь его закрыть. Комната наполнена позвякиванием стеклянных бутылок, с которыми работают люди, почему-то напоминающим тихие звуки внутри часов.

— Так, а о работе ты говорил, что трудился в компании, производившей химикаты, верно? Сказал, что постороннему это показалось бы довольно скучным, и не стал вдаваться в подробности… Полагаю, это тоже было некоторым преуменьшением?

Эйнар становится пунцовым, особенно когда всё больше людей отрываются от работы, чтобы посмотреть на него.

— Ещё какое преуменьшение, — отвечает за него Расс. — Как только этот засранец получил гражданство, его наняла какая-то частная контора, занимавшаяся исследованиями для армии. Чтобы делать бомбы получше. У него был допуск к военным секретам и всё такое. До всего этого он был настоящей большой шишкой.

Эйнар трёт лицо ладонью, всем видом показывая, что хочет исчезнуть на месте.

— Ты был… военным?

— Нет. Я работал в частном секторе, разрабатывал некоторые виды взрывчатки, которые военные использовали в зарубежных операциях. У меня был лишь самый низкий уровень допуска. Достаточно сказать, что для масштабных разрушений я более чем квалифицирован. Так что, может, перестанем обсуждать мои заслуги и займёмся делом? — прочищает он горло.

— Ладно, ладно, — поднимаю я руки, притворно сдаваясь. — Но можно сказать ещё кое-что?

Он неохотно кивает с зарождающейся тревогой.

— Учитывая всё это, у тебя сохранилось впечатляющее количество пальцев.

В награду по комнате прокатываются смешки, а Эйнар одаривает меня откровенно угрожающим взглядом. Моим любимым.

Мы начинаем использовать одну из бывших ратуш Бонифачо как общую столовую. В ней высокие потолки, пол покрыт плиткой под мрамор. Высокие окна, щедро наполняющие помещение светом, делают её совсем непохожей на прежние столовые в Аску и Виццавоне. Здесь затейливые металлические люстры и ряды длинных столов, идеально подходящих для наших нужд.

После смерти двух прежних руководителей порядок рассадки изменился, и теперь я сижу за главным столом рядом с Эйнаром, вместе с Рассом и его девушкой, Жан-Люком и его женой.

Однажды вечером после ужина стул Эйнара скребёт по полу с таким скрипом, словно кто-то водит по школьной доске, заставляя волосы встать дыбом. Он поднимается, чтобы заговорить, как делает каждый вечер после еды, пусть даже лишь затем, чтобы пожелать всем спокойной ночи. Однако по напряжению в его плечах я уже понимаю: в этот вечер ему предстоит сказать гораздо больше.

По залу, словно туман, расползается тяжёлое молчание.

— Время пришло, — объявляет Эйнар, говоря медленно и размеренно, чтобы все успели проникнуться его словами. — Мы готовы встретить орды настолько, насколько вообще сможем быть готовы. Именно поэтому сейчас я предложу то, что многие из вас сочтут безумием, но, тщательно обдумав, признают лучшим из возможных решений. Я предлагаю не ждать, пока орда придёт сама. Я предлагаю заманить её сюда.

Я так быстро поворачиваюсь на стуле, чтобы посмотреть на него, что в шее что-то болезненно защемляет. По залу пробегает взволнованный ропот.

— Безумием, говоришь? — Дэйв вскакивает так резко, что его стул не только скребёт по полу, но и с грохотом падает. — Да это полнейшее безумие! Зачем добровольно приводить эту угрозу к нашему порогу?

Редко кто осмеливается прервать речь Эйнара. С другой стороны, если кто и осмеливается, то обычно Дэйв. Я часто подозреваю, что от порки его спасают только наша дружба и мои бесстыдные мольбы за него.