Несмотря на мой постоянный страх, что правда написана у меня на лице, смерть Альберта списывают исключительно на нелепую случайность. От него мало что осталось, и останки настолько обуглены, что опознать их удаётся лишь путём умозаключений. Раз он пропал и его не было среди тел заражённых, которые мы сожгли на следующий день после взятия Бонифачо, все приходят к логичному выводу, что обугленный труп принадлежит Альберту. Только я знаю это наверняка.

Мы все возвращаемся в Виццавону, чтобы похоронить его останки и тело Лены под безмятежными берёзами Пьер-Кастель. Тёплый воздух пахнет свежевскопанной землёй, печальные деревья шепчутся над нашими головами. Простыня, в которую завёрнут труп Альберта, покрыта бурыми пятнами. Сквозь ткань просачивается сукровица обгоревшей плоти. При виде того, как его опускают в землю, у меня вырывается громкий сдавленный звук.

Эйнар бросает на меня подозрительный взгляд. Первый из многих.

Не проходит ни ночи, чтобы я не проснулась с криком от кошмара. Одежда висит на моём исхудавшем теле — результат полного отсутствия аппетита. Другие мои желания тоже угасают, к досаде и Эйнара, и моей собственной. Даже если сразу после смерти Альберта он не подозревал меня в причастности к ней, то наверняка начал подозревать по мере того, как я разваливаюсь на части, объясняя потерю самообладания туманными и совершенно неправдоподобными причинами. Я знаю, что выяснение отношений приближается, что оно неизбежно, и это знание лишь сильнее толкает меня за грань.

— Так, — наконец произносит однажды Эйнар с безошибочно узнаваемым видом человека, собирающегося с духом, и я понимаю, что страшный момент настал.

Мы лежим, завернувшись в синие шёлковые простыни, в богатом городском доме в Бонифачо, где временно поселились. Здесь есть отдельная барная стойка с разнообразными коктейльными бокалами, мраморный камин и плитка, очень похожая на тот же материал. На каминной полке стоят фотографии пары под пятьдесят, каждый держит на руках ухоженного карликового пуделя. Кожа на лице женщины натянута от ботокса.

— Прости, — говорю я, когда Эйнар откатывается от меня после очередной неудачной попытки близости. — Я просто не могу сосредоточиться на том, что происходит сейчас, — пытаюсь объяснить я, в последний раз стараясь не дать своему поступку разрушить наши отношения. — Наверное, слишком много думаю об орде и о том, что нам предстоит сделать, — лгу я.

— Мне плевать, — Эйнар приподнимается на локте и холодно смотрит на меня поверх кривой переносицы. — Тебе нужно прийти в себя, что бы это ни было.

Он отстраняется и уже собирает одежду с пола. Рывком натягивает брюки, сухожилия и мышцы рук и спины напрягаются под кожей. При более благоприятных обстоятельствах от одного этого зрелища я бы вспыхнула.

— Знаю. Прости.

— Хватит просить прощения! — резко оборачивается он.

Под глазами у него мешки, а челюсть в эти дни словно постоянно сжата. Потеря второго близкого друга за год, должно быть, тяжело ему даётся, как бы он ни старался этого не показывать.

— От твоих извинений никакого толку, разве нет?! Мне не нужны твои извинения, мне нужно, чтобы ты снова стала нормальной!

Его лицо раскраснелось от злости. Я неловко ёрзаю и сглатываю.

— И чего именно ты от меня ждёшь, Рената? Чтобы я притворялся, будто ничего не замечаю? Вёл себя так, словно тебя не терзает нечистая совесть? А?

Гнев искажает его черты, голос становится всё громче. Я прикусываю нижнюю губу, чтобы сдержать подступающие слёзы.

— Мне так…

Его глаза мрачно и угрожающе вспыхивают, и слова застывают у меня на губах.

— Я не люблю секретов, Рен. Не от тебя. И знаешь почему? — он хватает меня за плечи, пальцы впиваются в кожу, оставляя бороздки, а зубы обнажаются в свирепом оскале. — Не потому, что ты делишь со мной постель. Не потому, что ты постоянно вторгаешься в мои мысли, не давая мне ни минуты покоя. И даже не потому, что ты позволила мне обожать тебя словами, поклоняться тебе своим телом и наказывать тебя собственной рукой. А потому, что сантиметр за сантиметром ты пробивалась в самую тёмную часть моего сердца. И вместо того чтобы сбежать от того, что увидела там, ты пригласила меня в своё. И ради этого я скорее позволю нам обоим умереть, чем когда-нибудь отпущу тебя. Всё, чем ты являешься, принадлежит мне, Рен. Абсолютно всё.

По моим щекам катятся слёзы, и я опускаю взгляд, но пальцы Эйнара вплетаются в мои волосы, и он грубо запрокидывает мне голову, заставляя продолжать смотреть на него.

— Когда ты наконец поймёшь? Что бы ты от меня ни скрывала, — он заглядывает в самые глубины моей души, и я больше не могу убеждать себя, что он не знает правды, — что бы ты ни совершила, что бы ни сделала в будущем, это ничего не меняет. Для меня пути назад нет, Рен. Потому что точно так же, как ты принадлежишь мне, я принадлежу тебе. Я не позволю ничему встать между нами, — говорит он, и его голос смягчается, а напряжённые черты лица разглаживаются. — Даже тебе. И как ты вообще посмела попытаться?