Выйдя из спальни, чтобы не тревожить сон Эйнара собственным беспокойством, я узнаю о начале месячных по спазму внизу живота и неприятному ощущению, будто промежность и бёдра покрыты тёплым желе. Разобравшись с этой неприятностью в ванной, я опускаюсь на диван и мрачно рассматриваю бар с его заманчивым разнообразием бутылок, каждая из которых обещает временное забвение. Прошло двенадцать месяцев с того вечера в «Кастеле», когда мы с Эйнаром договорились больше не предохраняться. Двенадцать циклов робкой надежды и разочарования, не менее сокрушительного оттого, что оно было так предсказуемо. Горло прожигает от невыплаканных слёз, пока я гадаю, поймёт ли Эйнар, что прошёл уже целый год и насколько я была права, сказав, что ничего не получится. Я думаю, одна ли я в своём горе или он тоже испытает подобное опустошение, несмотря на все свои многочисленные заверения в обратном? Оба варианта кажутся одинаково вероятными, и я не знаю, какой предпочитаю.

Следующая вершина воспоминаний, поднимающаяся над туманом забвения, порождённого ужасом, — завтрак. Молчаливый, мрачный, во время которого Эйнар кажется единственным человеком, сохранившим аппетит. Он съедает две порции яиц, любезно предоставленных пёстрым куриным выводком Хельги, и выпивает три чашки кофе, всё это время болтая с Рассом и Жан-Люком. Не то чтобы его показное хладнокровие хоть на минуту меня обманывало. Но если он может быть для всех маяком безграничной уверенности, то я стану таким маяком для него. И я поступаю как он. Ем, словно еда не застревает сухим комом в сжатом горле, пью, словно внутренности не скручивает, и разговариваю с Мадлен и Джулией, будто у меня нет ни единой заботы.

— Пора, — встаёт и объявляет Эйнар, когда стихает звон столовых приборов, и я знаю, что я единственная в зале, кто замечает его тревогу. — Это будет наш звёздный час! Помните, чему вас учили, слушайте только мой голос, выполняйте приказы, и победа будет не вырванной на волоске, а несомненной!

Молодые члены нашей общины, такие как Сирил и Микки, воодушевлённо кричат и кивают.

Расправив плечи под грохот разразившихся аплодисментов, Эйнар объявляет:

— Встречаемся у стены через полчаса.

Не то чтобы у кого-нибудь из нас оставался работающий прибор для измерения времени. Строго говоря, наши полчаса — это не ровно тридцать минут, а столько, сколько каждый приблизительно отсчитывает сам. В этот раз они, кажется, пролетают в шумной суматохе. Люди снуют туда-сюда вдоль крепостной стены цитадели, принося ящики с коктейлями Молотова и боеприпасами. Широкий выступ стены, сглаженный временем и непогодой, прежде украшала цветущая зелень. Но мы убрали пышные декоративные цветы, освобождая место для позиций лучников и стрелков, и теперь стена стоит голая, словно кость, купаясь в ярком солнце ранней осени.

Дрожа, несмотря на дневное тепло, я занимаю себя последней проверкой лука каждого лучника.

Словно вспоминая сон, я вижу, как Эйнар пожимает Джошуа руку, хлопает его по плечу. Высокий лоб Джошуа блестит от пота под непослушными завитками афро цвета корицы. Он выходит через Генуэзские ворота — небольшой боковой вход неподалёку от центра окружённого стенами полуострова. Это единственный оставшийся путь в цитадель и из неё, поскольку главные ворота мы укрепили, буквально возведя перед ними неказистые самодельные кирпичные стены. На маленькой парковке у бокового входа, до которого ни в коем случае нельзя допустить фурий, Джош садится в свой тёмно-фиолетовый Пежо «Жук» и уезжает.

— Так, — гремит голос Эйнара, заставляя остальных замолчать. — У нас около часа до того, как он вернётся с ордой. Всем уже пора начинать занимать позиции.

Час пролетает в мгновение ока. Лучники, стрелки и метатели взрывчатки рассредоточиваются вдоль передней стены и вдоль северной боковой стены, выходящей к пристани и парковке Джошуа. Я стою на самом углу между передней и боковой стенами. Моя главная задача — не подпустить каннибалов к Генуэзским воротам, нашему единственному по-настоящему уязвимому месту. Рядом со мной стоит Амит, шёпотом читая дуа26, в правой руке у него первый коктейль Молотова, готовый к броску, в левой — зажигалка. Возле него Расс с винтовкой, неистово переминающийся с ноги на ногу, словно отбивает чечётку. Когда наши взгляды встречаются, он нервно мне улыбается. Дэйв стоит ещё дальше справа от Рассела, лук пока висит у него на плече. Заметив мой взгляд, он корчит мне рожу. Я неуверенно смеюсь.

— Привет, Ренни, — здоровается Моника с площадки внизу, щурясь от солнца.

Яркий свет подчёркивает веснушки на её лице, и она выглядит совсем юной — моложе, чем я видела её за весь прошедший год.

— Привет, Мон, — отвечаю я. — Хельга присматривает за Эллой?

— Да. Как ты? Готова?

— Д-да. Ну, знаешь. Насколько вообще могу быть готова.

— Ну, не волнуйся, — она снизу хлопает меня по икре. — Я прослежу, чтобы у тебя были стрелы. Буду всё время приносить.

— Спасибо, Мон.

Моника входит в самую многочисленную команду, чья единственная задача сегодня — следить, чтобы у сражающихся никогда не заканчивались боеприпасы, стрелы или взрывчатка, поднося их нам с нижних площадок стены.

Солнце с востока безжалостно бьёт в глаза, ветра почти нет. Морские волны мягко разбиваются о скалы, на которых гнездится цитадель, воздух неподвижный и душный.

Мы слышим их прежде, чем видим. Слабое эхо автомобильного мотора и хор потустороннего рычания, пронзительных, бессмысленных воплей. Слитный шорох тысяч ног, удары подошв о землю, чей ритм незаметно проникает в наши сердца, сбивая их биение. Это самый ужасающий боевой клич, какой только может быть, ведь наши противники совершенно невосприимчивы к страху, который сами внушают.