Мой ужас расцветает, словно морозный узор на оконном стекле. Хрупкий, хаотичный, прекрасный в своей способности заслонить мне ясный вид.

— Альберт… — хрипло произношу я.

— Что? Что такое? — он останавливается, чтобы поставить канистру, которую только что поднял.

Поворачивается ко мне, не оставив без внимания настойчивость в моём голосе.

Мысленным взором я вижу его лук, прислонённый снаружи к стене. Альберт безоружен. И всё же я никогда не знала настоящего страха до того мгновения, когда поднимаю собственное оружие и целюсь в него.

— Что ты делаешь? — недоверчиво выдыхает он, и даже в полумраке сарая я вижу, как кровь отливает от его лица, пока оно не становится белым, словно полированный камень надгробий снаружи.

Я смотрю прямо на него, но в ответ на меня глядит лицо Моники. Нежное юное лицо Моники, покрытое синяками от его рук, передний зуб сломан пополам, соль собственных слёз жжёт её раны.

— Думаю, ты уже знаешь ответ, — шепчу я, сердце с силой колотится о рёбра.

— Ты не можешь!

— Почему нет? — от прилива кипящей крови давление в шее и голове нарастает. — При таких обстоятельствах почему я не могу? — повторяю я слова, прозвучавшие словно целую жизнь назад на далёкой равнине.

— Тебя за это линчуют! Ты расколешь колонию! Развяжешь войну!

Краска возвращается на его лицо, лоб блестит. Уже одно это делает всё гораздо проще.

— Только если кто-нибудь узнает, что это сделала я, — замечаю я, и в голос прокрадывается твёрдость.

Альберт слышит это, и его дыхание становится громче и поверхностнее.

— Как думаешь, кого первым обвинят, когда найдут меня застреленным? — его голос дрожит, глаза в панике мечутся по сторонам.

— Тебя не найдут застреленным.

Должно быть, мой взгляд невольно скользит к канистрам, потому что Альберт тоже смотрит на них и скулит, пошатываясь, словно ноги вот-вот подкосятся. По его ноге стекает жидкость, собираясь жёлтой лужей вокруг левого ботинка. Я изо всех сил стараюсь не замечать резкого запаха аммиака.

— Ренни, не надо, — умоляет он, его жёсткий акцент звучит сильнее обычного. — Ты не хочешь этого делать. Я больше не буду так строг с Моникой. Позволю ей жить отдельно. Ну же, ты не такой человек.

Его лицо превращается в мокрую, смятую маску.

— О, именно такой, Альберт. Ты сам так сказал, помнишь? Назвал меня психопаткой. На этот раз ты не ошибся.

И вот он появляется — как раз когда я начинаю думать, что не смогу довести дело до конца. Разъярённый Альберт, тот самый, с яйцеобразным лицом, красным, как задница павиана. И тогда я понимаю, что мы достигли точки невозврата.

— Сука! После всего, что я от тебя терпел, после всех твоих выходок, которые прощал… — ревёт он и вскидывает сжатые в кулаки руки.

Не позволяя себе колебаться больше ни мгновения, я выпускаю стрелу.

Альберт рушится на пол, дёргается несколько долгих секунд, затем замирает. Я дышу прерывисто, сердце бешено колотится от паники, но я не смею потратить ни секунды на то, чтобы успокоиться. Каждая минута здесь — ещё одна минута, в течение которой меня могут застать. А этого допустить никак нельзя. Не из страха перед последствиями для себя. Никогда не поэтому. А потому, что, если меня поймают, Эйнар узнает, что я сделала.

Твёрдо убеждая себя не блевать, подхожу к телу Альберта и вытаскиваю стрелу из глазницы, снимаю с наконечника глаз и возвращаю стрелу в колчан.

На полу лежит тряпка, уже сильно пахнущая бензином, и я кладу её в карман. Обыскиваю карманы Альберта в поисках пачки сигарет, которую, как я знаю, он всегда носит с собой, и достаю зажигалку.

Затем открываю одну из канистр и с усилием поднимаю её. Альберт был прав. Она слишком тяжёлая для меня. Я поливаю бензином тело, а затем всё вокруг него. Выхожу наружу, оставив дверь открытой и по пути продолжая лить бензин на землю. Бросаю пустую канистру обратно внутрь. Подхватываю обломок дерева от обрушившейся крыши, обматываю пропитанной тряпкой и поджигаю. Она мгновенно вспыхивает с гулом, и я опускаю её на землю, на оставленную мной горючую дорожку. Та загорается, и пламя устремляется внутрь.

Резко развернувшись, я бегу мимо канистр, которые Альберт успел вынести, гадая, уцелеют ли они в огне. Надеюсь, что да. Они ценны, а я уже лишила нас всего, что оставалось в сарае.

Громкий взрыв за спиной подгоняет меня, и я сильнее работаю руками, удлиняя шаг, пока лёгкие не начинает жечь и от напряжения, и от горячего дыма.

Я не останавливаюсь, пока не добираюсь до центра полуострова, где за время моего отсутствия развернулось шумное празднество.

Никем не замеченная, я надрывно блюю в мусорный бак, переполненный мусором, оставшимся ещё с допандемийных времён.

35

СТАНЬ МОИМ ИСКУПЛЕНИЕМ