По мере того как тени удлиняются на раскалённой каменной земле, наша охота постепенно превращается в уборку. Мы сносим тела в кучу перед простой, непритязательной часовней. Насчитываем семьдесят двоих погибших. Пятьдесят одного мужчину и двадцать одну женщину. Хотя в числе мужчин мы не вполне уверены, поскольку некоторые из тех, кому довелось столкнуться с Эйнаром, разрублены на несколько частей. Все эти конечности, отделённые от своих туловищ, могли исказить наши подсчёты. К этому времени работа более-менее закончена, но все по-прежнему излучают нервное возбуждение, ожидание боя, который так и не состоялся. Мы продолжаем бесцельно бродить, подсчитывая припасы, настолько обильные, что они кажутся нам чудом.

— Десять мешков риса! Здесь аптека, полки полные! — время от времени слышу я, проходя по остывающим улицам.

Я иду дальше, оцепеневшая от усталости и невесомая, словно призрак, плывущий по городу мёртвых, не в силах разделить восторг от обнаружения наших новых богатств.

В какой-то момент Сирил убивает последнюю фурию — мужчину, запертого в винном погребе и, вероятно, опустошавшего его запасы в последние часы перед обращением.

— Ренни, иди посмотри! — подбежав сзади, Расс обнимает меня за плечи. — Скорее.

Он разворачивает меня к длинному зданию напротив церкви с черепичной крышей, с величественным входом, похожим на ворота. Возможно, ратуша? Подталкивая внутрь, Расс практически втаскивает меня в большую прямоугольную комнату. Эйнар уже там, стоит широкой спиной ко входу. С головы до ног забрызган кровью, в глазах не вполне здравый блеск, а взгляд прикован к разложенному на столах оружию. Винтовки, ружья, револьверы, полуавтоматы, разновидности, названий которых я не знаю. Несколько ящиков боеприпасов — явно несоразмерно мало по сравнению с количеством огнестрельного оружия. А рядом с ними — два ящика гранат.

— Охренеть, — ошеломлённо выдыхаю я, а Расс рядом радостно улюлюкает и возбуждённо колотит меня по спине, затем спешит рассмотреть всё поближе.

Эйнар поворачивается ко мне, губы уже растягиваются в ликующей улыбке.

— Тебе снова придётся оттираться, — замечаю я.

— Оно того стоило, — самодовольно отвечает он, хотя и морщится при мысли об этом.

— Где, мать его, Альберт? — спрашивает Расс. — Он с ума сойдёт, когда это увидит.

— В этом я не сомневаюсь, — киваю я, радуясь этой перспективе куда меньше. — Как? Как они вообще всё это раздобыли? И почему не использовали для чего-то получше, чем грабежи других колоний?

Расс не обращает на меня внимания и выходит из комнаты, ещё раз радостно улюлюкнув. Эйнар пожимает плечами.

— Рад, что не использовали. Потому что теперь с этим поиграю я, — он потирает руки, затем останавливает на мне взгляд, который тут же смягчается. — Как же мне хочется сейчас тебя поцеловать.

— Мне тоже. Жаль, что ты решил окончательно превратиться в психа…

Некоторое время спустя, едва опускаются сумерки, я обнаруживаю, что бесцельно иду к краю маленького полуострова. Брожу между белыми мавзолеями на морском кладбище, надгробия которого зловеще поблёскивают, словно зубы, торчащие из земли, слегка влажные от близости моря. Здесь стоят развалины большого дома, который, возможно, когда-то служил кладбищенской конторой. Сейчас, похоже, у него совсем другое назначение.

Площадка перед ним заставлена множеством канистр с бензином армейского зелёного цвета, дверь открыта. Я осторожно вхожу, держа лук наготове. В нос бьёт резкий запах топлива. Замираю, едва увидев, кто внутри. Альберт, окружённый десятком с лишним канистр. В животе неприятно обрывается по причине, которую я не могу толком определить.

— Ренни! — улыбается он мне, и ничего не подозревая, смотрит в лицо. — Этого нам хватит навечно, — он разводит руками, указывая на обилие нашей добычи. — Беру назад всё, что говорил. План был гениальный. Не верится, что всё прошло без сучка без задоринки.

Во мне закипает гнев. Как он вообще может такое говорить? Как может даже не вспомнить о Лене, холодной и бледной от смерти, завёрнутой в простыню и спрятанной в кемпинге? Но таков Альберт. Настолько умело отделяет одно от другого, что совершенно перестаёт замечать очевидное и часто противоречит сам себе.

Я ничего не говорю, только киваю, парализованная ужасом, в котором отказываюсь разбираться.

— Поможешь мне вынести несколько или они для тебя слишком тяжёлые? — спрашивает он, оценивающе оглядывая меня. — Вообще-то, наверное, слишком. Не утруждайся. Всё время забываю, какая ты маленькая.

Слово «маленькая» он произносит со своим характерным твёрдым, округлым звучанием и добродушно улыбается мне, словно находит меня милой и трогательной, как котёнка. В его взгляде нет ничего сексуального, ни малейшего намёка на агрессию, и впервые мне очень хочется, чтобы было.