Он врывается в меня, ничуть не сдерживаясь, а затем снова выходит, и я едва не теряю сознание от обжигающей агонии, которую он оставляет после себя. Его рука отпускает мои волосы и, отодвинув мешающую футболку, смыкается вокруг горла, заглушая мои крики.

— Вот так, — монотонно тянет он, удерживая мои бёдра на месте за складку кожи и плоти, которая отчаянно сопротивляется натяжению. — Дай мне услышать, насколько тебе больно.

И я действительно даю ему это услышать с каждым толчком, насколько вообще могу, отчаянно пытаясь дышать сквозь хватку его пальцев.

Я испытываю невыносимые мучения, пока он растягивает меня так, как моё тело не предназначено растягиваться, и ни одна его часть не получает от происходящего физического удовольствия. Но на другом уровне я упиваюсь его властью надо мной, пока он присваивает мою боль. Как и осознанием того, что мои мучения не случайны и не бессмысленны, что они определяются и контролируются им, а значит, мне не нужно беспокоиться о том, как их прекратить. Всё, что мне остаётся, — это… принять их. Добровольно и с чувством, близким к облегчению.

Вероятно, понимая, что каждым своим толчком причиняет мне мучения, Эйнар долго не затягивает. С почти умоляющим стоном он начинает пульсировать и содрогаться внутри, и я слышу, как его голос срывается, словно у человека одновременно погибшего и спасённого. Когда он выходит из меня, вслед за ним тянется тонкая струйка горячей жидкости, и я не могу понять, только ли это его сперма или он действительно заставил меня истекать кровью, как и угрожал. В любом случае жидкости немного, и меня это не беспокоит.

Как только он отпускает меня, я обессиленно падаю на землю и переворачиваюсь на спину, тяжело дыша. Его пальцы касаются моего лица, когда он стягивает с него ткань.

— Боже, Рен, ты в порядке?

Его лицо появляется надо мной в обрамлении ниспадающих прядей пепельных и золотистых волос. Он обеспокоенно вглядывается в меня поверх слегка искривлённого носа. На его плечах лежит груз вины, а глаза полны мольбы.

Он баюкает меня в объятиях, словно хрупкую птичку, пока я заново учусь дышать полной грудью. Что бы ни вытекало из меня, оно обжигает кожу моих бёдер. Обвив его плечи ослабевшими руками, я прижимаюсь к его груди, чувствуя себя в его объятиях меньше, чем когда-либо прежде.

— Я ведь была права, — выдыхаю я, но в моём дрожащем голосе нет ни тени упрёка. — Ты настоящий зверь.

— Клянусь, за сегодняшний день я буду поклоняться земле, по которой ты ходишь… — обещает он, взволнованный и серьёзный, и склоняет голову, осторожно целуя меня в лоб.

— Как будто ты и так этого не делаешь.

— Тут ты меня подловила, — отвечает на мою улыбку Эйнар, но его плечи напряжённо сгорблены.

— Ты боишься, что зашёл слишком далеко? Или что захочешь зайти ещё дальше? — спрашиваю, выпрямляясь, чтобы посмотреть ему прямо в лицо. — Боишься, что однажды потребуешь от меня слишком многого? Не бойся, потому что это невозможно.

Когда я придвигаюсь к нему вплотную, наши лица разделяют всего несколько сантиметров, и я не свожу с него глаз.

— Хочешь причинять мне боль? Я буду истекать кровью ради тебя и считать это не чем иным, как привилегией. Хочешь пометить меня? Я буду носить твоё клеймо как знак почёта. Хочешь, чтобы я исполняла каждое твоё желание и повиновалась каждому твоему приказу? На это я могу ответить лишь одно: да, господин.

Наконец я вижу, как в ледяных омутах его глаз вспыхивает понимание, и складки на его лице разглаживаются, уступая место заострившимся чертам, отражающим осознание, столь же глубокое, сколь и мрачное.

— Пока мы вместе, тебе больше никогда не придётся бояться самого себя. Ты не можешь взять у меня слишком много. Ты вообще ничего не можешь у меня отнять. Ведь нет ничего, чего бы я не отдала тебе добровольно.

33

ТРОЯНСКИЙ КОНЬ

Когда солнце начинает всерьёз клониться к закату, вокруг Эйнара и Бастьена в бывшем ресторане с полом в шахматную клетку собирается круг взвинченных зрителей. Я едва держусь на ногах и покачиваюсь от усталости, всё тело покрыто синяками и ноет от боли.

В следующий раз будь осторожнее со своими желаниями, — думаю я, но не с сожалением, а скорее с растерянной опустошённостью, какую обычно испытываешь в первую ночь, проведённую в одиночестве в чужой стране.

— Так, народ, отойдите на несколько шагов, пожалуйста, — бодро произносит Эйнар, театрально раскинув руки. — Подальше от зоны брызг.