— Именно, — кивает с серьёзным лицом Эйнар, но в глазах блестит удовлетворение человека, для которого всё складывается ровно так, как нужно. — А знаете, что самое худшее? Орда будет не одна. Это можно гарантировать, — продолжает он, водя рукой в воздухе, словно дирижёр оркестра, увлекая нас всех туда, куда ему нужно, а мы совершенно бессильны его остановить. — Как долго мы на самом деле сможем одновременно следить за тремя, пятью, семью или ещё большим числом орд, пока они всё-таки не застанут нас врасплох?

Неудивительно, что никто с ним не спорит. Шторы в цветочек колышутся на лёгком летнем ветерке, и я сосредотачиваюсь на их плавных движениях, потягивая горький чёрный кофе. Эйнар тоже пьёт кофе, всем своим видом давая понять, что больше ничего не скажет. Он ждёт, чтобы кто-то другой произнёс именно то, что он хочет услышать.

— Тот немец вроде говорил что-то про Бастию? — неуверенно напоминает Расс. — Новое правительство. Может… они как-нибудь помогут?

Губы Эйнара твердеют, челюсть едва заметно напрягается с хорошо знакомым мне выражением недовольства. Расс сказал не то, совсем не то, чего он ждал.

— Если бы могли, уже помогли бы. Но к Бастии мы ещё вернёмся…

— Думаю, ещё важнее обсудить байкеров, — высказывается Альберт, и глаза Эйнара сияют, словно он вот-вот воскликнет «Бинго!»

— Совершенно верно, Альберт! — хрипло говорит Эйнар. — С ними нужно покончить, это очевидно.

Альберт, Расс и Жан-Люк протестуют каждый по-своему, качают головами, упрашивают, кричат.

— А я согласна с Эйнаром, — вставляю я, всё ещё видя перед собой лицо бедной юной Эммы. — Не знаю, как он собирается…

— С чем согласна, тупая пизда?! — вскакивает Альберт и подходит ближе, лицо багровое, голос блеет от злости. — Попереться в Бонифачо с луками против огнестрела? Нас за минуту перебьют, тупорылая сука!

Спокойно, неторопливо Эйнар легко приподнимает меня с колен и пересаживает на подлокотник кресла. Затем так же спокойно встаёт. Альберт уже бледнеет и бормочет оправдания себе под нос, когда Эйнар хватает его за ворот и с силой припирает к стене. Удар громом разносится по затихшей комнате. На пол осыпаются кусочки облупившейся краски.

— Ты один из моих лучших друзей. Я ценю тебя. И ради сохранения мира с тобой я не вмешивался в твои личные дела, сколько бы людей меня об этом ни просили.

Несмотря на пылкость слов, голос Эйнара принадлежит методичному, бесстрастному палачу. Его лицо всего в нескольких сантиметрах от лица Альберта, когда руки смыкаются на горле того.

— Но предупреждаю. В следующий раз, когда ты так заговоришь с моей девушкой, ты заговоришь в последний раз, потому что я вырву тебе язык, и к херам нашу дружбу. Я не из тех, у кого братаны важнее шлюх. Оскорбить мою женщину или, не дай тебе бог, причинить ей вред — преступление против меня, карающееся смертью. Для любого.

— Тогда почему она постоянно вмешивается в наши совещания? Я пропустил голосование, на котором мы все согласились сделать её одной из нас?

Я вынуждена неохотно восхититься тем, что Альберт высказывает эти возражения в своём положении. А положение таково, что его ноги не достают до пола и комично болтаются. Увидев его таким, я испытала укол злорадного удовлетворения, и этот маленький акт храбрости несколько портит мне удовольствие.

— Тут не за что голосовать. За то время, что она с нами, она принесла нам оружие, обучила наших лучников и убила больше заражённых, чем все мы вместе взятые. Ты, Расс и бедняга Финли стали моими советниками только потому, что вы мои друзья. Жан-Люк здесь лишь потому, что наше прежнее поселение было под его управлением. Предводителем выбрали меня одного. Меня. Не тебя. Никого из вас. И при всём уважении к вашему вкладу, Рената сделала пиздецки больше, чтобы заслужить право голоса здесь. Я больше не потерплю споров об этом.

Наконец Эйнар отпускает Альберта, и они неловко стоят рядом, не глядя друг на друга. Я прячу лицо за чашкой кофе, подавляя безумное желание рассмеяться над фарсом этой сцены.

— Дружище, насчёт Ренни я с тобой на все сто, — осторожно произносит Расс в наступившей тишине. — У неё яйца больше, чем у всех нас. Без неё нам уже столько раз настал бы полный пиздец. Но идти на Бонифачо, дружище… Альберт прав, это безумие! Это крепость!

Эйнар улыбается, но улыбка слабая, ледяная, не затрагивающая глаз. Неприятная улыбка, которая иногда появляется у него перед тем, как он убивает особенно омерзительную фурию. Улыбка, от которой я когда-то его боялась. И тут я понимаю, что он загнал нас всех именно туда, куда хотел, — так же надёжно, как если бы запер в клетке.

— Разумеется, вы были бы правы, — тихо говорит он, — если бы я предлагал идти на них в их нынешнем состоянии. Но мой план совсем другой.

Все вновь умолкают, недоумённо обдумывая его слова. Но затем по моему позвоночнику пробегает сильная дрожь и я понимаю, что он имеет в виду. Внутри начинает подниматься ужас.

— Ты собираешься их заразить, — произношу с такой уверенностью, что это никак не звучит вопросом. — Хочешь сначала превратить их в фурий.