Мы так сильно любили друг друга, мы двое. Безумные, опьянённые безграничной страстью, мы пошли против всего, но вскоре оказались ни с чем, и из любовников превратились в убийц собственных чувств. Радиоактивная сажа.

И теперь, пока сижу в машине с Дамиано за рулём, я глотаю слова, которые хочу ему сказать, осколки стекла вонзаются в мою плоть, в сердце, но это неважно. Мы — ненависть, мы — боль, мы — месть. Бессмысленно думать о том, что нас связывало. Бессмысленно вспоминать, что было между нами на Фавиньяне. Я смотрю в окно, вдали простирается море, проплывающий мимо ландшафт пятнами покрывает трава, и в горле начинает расти ком.

Мне вспоминаются слова, которые тогда выплюнула ему в лицо, а затем его широко раскрытые глаза, его крик, руки, которые не переставали хватать меня, пока я пыталась убежать. И сразу после: мучительная боль, разбившая мне сердце, его остекленевший взгляд, невнятные извинения. Любовь, рассыпанная как конфетти в безлунную ночь.

Я обнимаю себя, сдерживаю слёзы и сосредотачиваюсь на песне, которая звучит из динамиков. Love is a Bitch от Two Feet, — это название я читаю на дисплее приборной панели. Я стискиваю зубы, и пока машина скользит по асфальту , понимаю, что каждая песня, которую Дамиано слушал, не случайна. Каждая из них имеет чертовски большой смысл, и это меня чрезвычайно раздражает. Словно он потерял способность говорить и полагается на музыку , чтобы передать мне свои сообщения. И эта композиция горячая, медленная, чувственная, как его руки, которые меня трогали, или его язык, который меня лизал.

Снимаю очки и упираюсь затылком в подголовник. Не хочу придавать словам песни никакого значения, но это почти невыполнимая задача. Я вижу , как Дамиано снова меня целует, чувствую его объятия, и ту пылающую страсть, которая захлестнула меня, когда я позволила ему войти в меня.

«Я обещала, я обещала себе, что не вернусь к старым привычкам. Потому что разбитое сердце — это безумие, а любовь — это чушь».

Сжимаю ноги, по щеке катится слеза. Я дрожу .

«Я стараюсь, я стараюсь не забыть свои слова. Потому что, когда я рядом с тобой, я постоянно меняю своё мнение».

Я делаю глубокий вдох, снова надеваю очки, пытаясь найти в себе силы не закричать. Расслабиться невозможно, смотреть на него становится такой непреодолимой необходимостью, что почти разрывает сердце. И вот я поворачиваюсь, внимательно рассматриваю его профиль, опускаю взгляд на губы, руки, раздвинутые ноги, и чувствую, будто скатываюсь в бездонную пропасть, но, падая, единственное слово, которое выкрикиваю с яростью, — его имя. Дамиано.

Мой дьявол-мучитель.

Мой личный ад.

Я отрываю взгляд от его фигуры, заставляю себя сохранять иррациональное спокойствие и снова смотрю в окно. Море, деревья, я и он, убегающие, как размытое пятно. Разделённые. Одинокие. Утопающие в собственной боли.

— Тебе бы поспать, — говорит он. Пальцы его правой руки касаются моего голого бедра. Я не отвечаю. — Путь не близкий.

Смотрю на его палец на моём бедре и сдерживаю желание взять руку Дамиано и засунуть под мою короткую юбку . Я стискиваю зубы, беру пачку его сигарет, закуриваю одну , лишь бы отвлечься и не думать о том, чего хочу. Дым заполняет машину , я открываю окно, и морской воздух треплет мои волосы.

— В машине не курить, — слышу его слова.

— Поздно, — перебиваю я, делая очередную затяжку.

— Ни хера не поздно, — шипит он.

Я чувствую, как машина замедляет ход, и через несколько метров мы резко останавливаемся на площадке для отдыха. Я остаюсь сидеть, а Дамиано в бешенстве выскакивает из салона, открывает мою дверь и смотрит на меня сверху вниз.

— Выходи, — приказывает он.

— Мне удобно и здесь.

— Я сказал, выходи!

Я лениво наблюдаю за ним, осознавая, насколько эти дни меня изменили. Бросить ему вызов больше не является вопросом принципа. Это неизбежность, определяемая последствиями. Дамиано вверг меня в ад, состоящий из недостатков, одиночества и потребностей, выкрикиваемых ночью. Чего он ожидал от меня? Я облекла свои потребности в доспехи, размахиваю мечом своей дерзости, чтобы победить пустоту , оставленную им, чтобы спастись от проклятия его поцелуев.

Я выставляю одну ногу из салона, затем другую, и с несвойственной мне медлительностью поднимаюсь, глядя ему в глаза. Делаю ещё одну затяжку, а затем выдыхаю дым Дамиано в лицо.

— Теперь господин доволен? — дразню я, и у него меняется выражение лица.

— Для тебя это всё игра, да? Ты даже не понимаешь, где, твою мать, вынудила меня остановиться, верно?

Ленивая улыбка приподнимает уголки моих губ.

— А что насчёт тебя? Каждый раз, когда видишь её, ты ведёшь себя как мудак!

Из одной из двух машин сопровождения выходят двое мужчин и осторожно подходят. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на них, с сигаретой в руках и с тошнотой в желудке, и не знаю, что с моим лицом, но как только они меня видят, мужчины замирают на месте и опускают головы.

— Мудак? О чём ты, чёрт возьми, говоришь, Людовика? — восклицает Дамиано.