Делаю затяжку и выпускаю дым серым облаком, снова глядя на неё. Прикасаться к ней, ощущать близость её тела было одновременно ужасно и прекрасно, но это не должно повториться, если я хочу придерживаться плана. Ей придётся вернуться в свой проклятый Нью-Йорк, сожалея обо мне. Одной, без меня.

На столе звонит телефон, и я уже собираюсь повернуться, чтобы ответить, когда вижу позади Людовики Сета. На согнутых лапах пёс крадётся вперёд, как хищник, которым и является, но вместо того, чтобы радоваться этому, я напрягаюсь. Хватаюсь за ручку на раме, готовый открыть окно, если что-то пойдёт не так, но жду . В лёгких застывает дыхание. Я вижу , как пёс продвигается дальше. Сет двигается с подветренной стороны, чтобы его запах нельзя было уловить. Людовика попивает свой апельсиновый коктейль, ничего не замечая. Я сжимаю челюсти и медленно поворачиваю ручку, чтобы не издать ни звука, когда Сет останавливается менее чем в трёх метрах от неё. Он может достигнуть шезлонга одним прыжком, я знаю, на какие подвиги он способен, но я всё равно выжидаю, пока не вижу , как к нему поворачивается Людовика. Они смотрят друг на друга очень долго, она неподвижно, он с оскаленными зубами, а затем происходит неожиданное. Сет опускает голову и приседает на землю. Он не перестаёт наблюдать за ней, но его реакция довольно странная. Я решаю не вмешиваться и наслаждаюсь зрелищем в первом ряду, а потому замечаю, как Людовика медленными движениями опускает бокал и спускает с шезлонга ноги. Медленно, со спокойствием, которое не знаю, откуда у неё взялось. Я вижу , как она встаёт и разводит руки перед собой, а Сет вместо того чтобы вскочить на лапы и без колебаний укусить её, закрывает пасть и внимательно наблюдает за ней, время от времени виляя хвостом.

Не пойму , радоваться или нет этой неожиданности. Понимание, что Сет нашёл нового друга в лице Людовики, вызывает небольшое сожаление, потому как считал его псом с более решительным и твёрдым характером. Но, похоже, даже животные меняют своё поведение.

Я открываю окно, опираюсь руками на подоконник, затем свистом подзываю Сета, который тут же бросается ко мне. Я не смотрю на него. Продолжаю смотреть на неё.

— Что ты делаешь? Крадёшь мою собаку? — вырывается у меня, и я знаю, что это идиотизм, но с ней мне трудно удержать маску , которую ношу как вторую кожу . Людовика олицетворяет моё прошлое, выкристаллизовавшееся на том этапе жизни, когда мы были детьми. Я пытаюсь понять, как мы должны общаться теперь, когда стали взрослыми, и я имею в виду не только бесплодные слова. Но всё сложно.

— Я ничего у тебя не краду , он сам ко мне пришёл, — отвечает она с досадой.

Ви снимает шляпу и прикрывает рукой глаза.

— Теперь ты за мной шпионишь?

— Мне не нужно это делать, чтобы знать, где ты и с кем ты, Людовика. Я знаю всё. Всегда.

— Боже правый, иногда я задаюсь вопросом, когда же тебе надоест быть трепачом. Это, должно быть, ужасно нервирует , — говорит она, садится в шезлонг и надевает шляпу обратно на голову , как бы говоря, что разговор окончен.

Я больше не вижу её лицо. Поэтому злой, как чёрт , я перелезаю через подоконник. Сет пару раз лает , но я не обращаю на него внимания. Бодрым шагом подхожу к шезлонгу и своим телом заслоняю от неё солнце.

— Я решаю, когда тебе нужно говорить, а когда — заткнуться, — яростно шиплю на неё. Людовика садиться, бесстрастно глядя на меня.

— Я не твоя собственность, ты не можешь распоряжаться моим разумом или способностью говорить. Прости, я знаю, что тебе будет тяжело, но думаю, к этому стоит привыкнуть.

— Чёртова девчонка! — кричу я, хватая её за запястье, и поднимаю. — Ради всего святого, ты хочешь вернуться в Нью-Йорк в чёрном мешке? — я повышаю голос.

— Как мне кажется, желающие встают в очередь, — с невозмутимым спокойствием выплёвывает мне в лицо.

Она дёргает руку, но я не отпускаю, не в этот раз. Я хватаю Людовику за другое запястье и притягиваю к себе, пережёвывая её слова, от которых горит в груди.

— Я уже говорила, не трогай меня! — пыхтит она.

«Я не хочу тебя убивать, Ви. Я никогда не хотел причинить тебе боль, разве ты не понимаешь?»

— Четыре дня назад ты была другого мнения, — подначиваю я в нескольких сантиметрах от её губ.

В ответ Людовика закатывает глаза, извиваясь ещё больше, но я оказываюсь сильнее.

— Даже не пытайся это говорить! — кричит она.

— Почему?

— Потому что я тебя ненавижу!

— Эм…

— Отпусти меня! Отстань от меня, мать твою!

Я ослабляю хватку, давая ей пространство для манёвра, но как только делаю это, Людовика вырывает своё запястье и бьёт меня по лицу. Сет лает , становясь между нами, а я продолжаю держать голову повёрнутой в сторону , пытаясь не наброситься на Ви в ответ на такое оскорбление.

«Она женщина. Ты не можешь её бить. Женщины священны, Дамиано».

Дышу . Сжимаю кулаки.

«Женщины — это жемчужина жизни, воплощённая чистота».