— Ну , раз уж мы перекличку провели, может , прогуляемся? Мне так хочется мороженого, а тебе? — вмешивается Морган. Анджела хихикает .

— Вкусное мороженое и, сидя на причале, болтать ногами в воде, — уточняет она и подмигивает.

— У тебя всегда был отвратительный вкус, женщина, поверь мне, но никогда в отношении мороженого, — поддразнивает Морган.

Они оба смеются, возможно, из-за каких-то общих воспоминаний, я не знаю, но на долю секунды напряжение спадает , и я понимаю, почему Морган сблизился с Людовикой. Я также понимаю, почему она пригласила меня сюда. Она чувствовала себя как дома. Ви чувствовала себя свободной быть собой. Она касается моей руки двумя пальцами, прежде чем направиться с Морганом в сторону двери. Я следую за ней взглядом, пока они не исчезают за стеной.

— Ну что ж, господа, может, нам принесут ещё шампанского? — восклицает Анджела. — Поднимем тост за союз, а также тщательно продуманные планы, — добавляет она.

— Нам ещё предстоит придумать план, сестра, — вмешивается Дэйв.

— Мелочь, Дэйв, маленькая деталь.

Глава 36

Людовика

Впервые это случилось, когда мне было семь. Вилка упала на пол, когда я накрывала на стол, мгновение спустя рука отца так сильно бьёт меня по голове, что мой подбородок ударяется о столешницу . Кровь, смешанная со слезами. Молчание матери. Её усталая, измождённая улыбка, пока она обрабатывала рану .

— Иногда он так делает, но потом всё проходит . Разве уже не прошло? — спросила меня мама, когда я сидела на закрытой крышке унитаза, глядя на неё широко раскрытыми глазами. Но я знала, — это только начало. Я видела, какой эффект оказывала на неё та неестественная тишина, которая наполняла дом после того, как отец уходил, хлопая дверью. Видела на маме его насилие, её опухшие скулы, синяки на руках, разбитые губы — те самые отметины, что в последующие годы появятся на мне.

При первой возможности, я сбежала из дома. За пентхаус в Центральном парке я заплатила кровью и слезами, тысячью вопросов, которые задавала себе ещё девочкой, когда видела отцов моих любимых друзей. Я сразу поняла, что это ненормально, и в других домах, по ночам, такого не бывает, а лжи матери я никогда не верила. Затем, повзрослев, я также поняла, что не мафиозное прошлое сделало моего отца таким жестоким. Для меня дядя Розарио был отцом, которого у меня никогда не было. Мороженое, которое я ела с ним на набережной Трапани, его подарки, нежные ласки, которые в четырёх стенах пристройки, где мы жили с отцом на вилле «Бригида», превращались в пощёчины, пинки и толчки, синяки от которых я годами пыталась скрыть. Немного консилера здесь, чуть более длинная юбка там. Более свободная блузка вместо майки… Внимательные глаза Дамиано постоянно замечали то, что я пыталась скрыть.

— Он ревнует , — говорила мама. — Это пройдёт, не волнуйся.

Но насилие никогда не проходило, ни в отношении меня, ни к моей матери.

Бывают синяки, которые остаются навсегда и не помогают даже самые лучшие кремы. Эти синяки принадлежат душе. И теперь, когда я взрослая и смотрю в зеркало с гордостью за ту женщину, которой стала, не проходит и дня, чтобы я не спросила себя, почему . Почему мне пришлось пройти через всё это? Почему жизнь не подарила мне отца, который умел бы меня по-настоящему любить?

Меняю положение на кресле, смотрю в иллюминатор самолёта, как ночь поглощает небо и выглядывают первые звёзды. Дамиано сидит напротив и не перестаёт смотреть на меня. Я знаю, о чём он думает. Я точно знаю, что он задумал в своём преступном уме, мне не нужно спрашивать. Он убьёт моего отца, и не только за устроенный им беспорядок, но прежде всего за меня.

Дети и женщины неприкосновенны, всегда говорил мой дядя, но то, что отец делал со мной и моей матерью, выходило за рамки любых неписаных правил. Это было пренебрежением к этике, коллективному чувству справедливости, морали. Моя мать пожертвовала своей жизнью ради него, но я ему этого не позволила. Я всегда ставила себя превыше всего остального, и каждая пощёчина, каждый пинок, каждая слеза, которую он заставил меня пролить, только укрепляли эту мысль, пока я не завоевала свою свободу кровью и потом. Я всегда знала, с кем имею дело, и никогда не лгала себе.

— Что случилось? — тихо спрашиваю Дамиано, глядя на Венеру в небе.

— Почему ты мне никогда не говорила? — его голос хриплый от мучений и беспокойства.

— Нечего было говорить.

— Бл*дь, я мог бы что-то сделать, — начинает злиться он.

Я смотрю на него оцепенелым взглядом. Я больше не испытываю ни малейших чувств к отцу; он проглотил все.

— Ты был всего лишь ребёнком, и отец бы продолжил делать, как ему заблагорассудится.

— Я мог рассказать своему отцу!

— Дядя знал, ты сам так сказал. В Америку он отправил нас в качестве наказания. Жаль, что дядя не обеспечил отдельным жильём меня и маму .

Я вижу , как Дамиано сглатывает.

— Ви…