— Отец заперся в кабинете, а однажды утром его нашли мёртвым. Подозревали сердечный приступ. Мать провела здесь в одиночестве несколько лет. Однажды ночью она ушла и не вернулась. Через месяц её тело нашли в пруду за домом.

Роудс прошёл глубже в дом, уже теряя терпение.

— Смерть ребёнка обычно страшно меняет семью.

Это Горе давно протухло. То, что началось как Любовь к дочери, после её утраты обратилось внутрь и пожирало само себя, пока не отравило Магию Земли, над которой стоял дом.

В своей работе Арк встречал и другие виды Магии Памяти: свирепую защитную Любовь, цеплявшуюся за семейный дом, или отчаянную Надежду, оживлявшую едва державшуюся лавку. Каждая обретала характер породившей её эмоции. Любовь укрепляла. Надежда поддерживала. Но оставленное без ухода Горе пожирало.

И этот дом пожирал себя десятилетиями.

Арк взглянул на галерею второго этажа над лестницей. Зная историю, он уже понимал: хуже всего будет в детской.

Они поднялись наверх. Каждая ступень стонала под их весом, а воздух становился всё гуще по мере подъёма. Тяжелее, слаще; в нём витал слабый призрак детской — тальк и нечто цветочное, давно прокисшее. Вдоль коридора тянулся ряд полуоткрытых дверей, словно дом предлагал выбрать. Детскую нашли в конце; она всё ещё была полна мягких игрушек и мебели с оборками.

Кайус опустился на колено перед круглым ковром и приподнял его изорванный край. На половицах обнаружился ряд вырезанных символов. По краям старых выцветших рун скопилась пыль — защитный круг.

— Ага, значит, экзорцизм всё-таки пытались провести, — заметил он.

— Они пытались удержать порчу внутри, — пробормотал Арк, заглядывая Кайусу через плечо.

Роудс фыркнул.

— Дилетанты. Они лишь всё ухудшили.

И он был прав. Попытка не очистила дом, а лишь заперла внутри гноящееся Горе, удержав болезнь вместо того, чтобы очистить или изгнать её. За десятилетия Горе размножилось и перебродило. Скопившаяся сила обрела собственную форму, воплотилась в зловещее присутствие, не терпевшее никаких помех.

По коридору пронёсся ветер, хотя все окна и двери были закрыты. Люстра над ними застонала; потускневшая латунная рама раскачивалась, кристаллы быстро перестукивались. Температура рухнула — холод пробирал до костей и не имел ничего общего с зимой. Он прогрызал пальто и перчатки, словно на них ничего не было. Тени в углах зашевелились, затем вытянулись к ним тёмными щупальцами, будто языками пробуя воздух.

На них обрушилась энергия: Горе давило тяжестью столь глубокой печали, что стремилось утянуть на дно. Арк почувствовал, как оно ищет в его памяти конкретную утрату — собаку из детства. Бездомного щенка, которого они с младшим братом нашли и прятали от родителей. Он любил того пса. Тот заболел. Арк держал его, когда животное усыпляли, чувствовал, как биение сердца у груди замедляется и постепенно стихает, и не уходил, пока тело не остыло. Он никому об этом не рассказывал.

Но дом листал его изнутри, нащупывал эту рану и пытался её вскрыть.

Первым двинулся Роудс. В груди зарокотало низкое рычание, и сила хлынула наружу — не тонкое заклинание, а грубая мощь. Воздух в полутора метрах вокруг них застыл и уплотнился, превратившись в стену чистой кинетической энергии. Подползавшие тени ударились о невидимую преграду и разбились, как дым о стекло. Потолок содрогнулся, кристаллы задребезжали, половицы застонали, когда на них обрушились новые тени.

— Это твой сигнал начинать, — процедил Роудс.

Кайус достал из внутреннего кармана тонкий стилус с серебряным наконечником. Истёртый, растрескавшийся защитный круг слабо запульсировал под его взглядом.

— Делали наспех, — пробормотал он. — Какая неряшливость. Неудивительно, что не сработало.

Он прижал стилус к половицам. Прикосновение серебряного наконечника выпустило его силу. Развернулась тонкая мерцающая линия света, штрих за штрихом восстанавливая расколотые руны. Сначала свечение было слабым и сбивалось там, где прежний рисунок разрушился; линии, испорченные временем и дурной работой, шли изломами.

Кайус работал с точностью хирурга. Это была не просто магия, а высокое искусство. Серебряный стилус служил проводником, но сила принадлежала ему — врождённый дар видеть сущность пространства и менять скрытую структуру чар. Он не просто чинил старый грубый символ, а на ходу перекраивал его, создавая новый сложный сигил в гармонии с особой магической частотой дома. Кайус держал в памяти целый арсенал рун и за секунды определял, какие соединить, чтобы очистить место. Ни один его рисунок не повторял другой.

Дом застонал, тени усилили натиск. Роудс, по-прежнему удерживая барьер, оглянулся и нахмурился.

— В любой момент. Пожалуйста и спасибо.

Не отрывая глаз от работы, Кайус выгнул бровь.

— Терпение, дорогой. Совершенство не терпит спешки.