— Ты хочешь детей?

— Разумеется. Они часть жизни.

Он представил её детей. Целую вереницу малышей с тёмно-каштановыми кудрями и яркими голубыми глазами, высоких, стройных, с широкими улыбками.

Серафина подарила бы миру прекрасных детей.

Они оба подарили бы миру прекрасных детей.

Но этого не будет.

Он отвернулся к окну, за которым простирались пологие холмы поместья.

— Я не хочу такой жизни.

Три месяца назад это была правда.

Три дня назад — ложь.

А что это было теперь, он и сам не знал.

— Со мной, — уточнила Серафина. — Ты не хочешь делить жизнь со мной.

— Нет.

Это прозвучало как ложь.

Он ведь хотел. Собирался жениться на ней — на этой яркой, остроумной, прекрасной женщине, которая, казалось, знала о радости, любви и семье больше, чем он когда-либо мог себе представить.

А затем понял, что она не та, за кого себя выдавала. Что и то, что было между ними, тоже оказалось ненастоящим.

— Тогда почему ты не отпустишь меня?

Потому что я всё ещё хочу тебя.

— Потому что мы сами расстелили себе эту постель, — ответил он. — Теперь придётся в ней лежать.

Она долго молчала. Настолько долго, что он едва не обернулся, чтобы посмотреть на неё, хотя и отказал себе в этом удовольствии.

И в этой боли.

Такова была битва, которую они вели друг с другом.

— Чего ты хочешь? — спросила она наконец. — Ты хочешь, чтобы я встала на колени? Чтобы умоляла тебя о свободе?

На этот раз он всё-таки обернулся.

— Ты бы сделала это?

Её глаза — ослепительно яркие, цвета лазури — поразили его изумлением.

Она сказала это образно, не всерьёз.

Но теперь эти слова повисли между ними, обретя совершенно иной смысл.

— Неужели именно это мне нужно сделать, чтобы обрести свободу? Чтобы освободить своих сестёр?

— А если бы так? Ты стала бы умолять?

Он ненавидел себя за этот вопрос.

А затем возненавидел и её, когда она ответила:

— Стала бы.

Она была готова на всё, лишь бы избавиться от него.

И он не мог её за это винить.

— Уходи, — сказал он, снова повернувшись к окну.

— Я могла бы уйти. Могла бы сбежать! — с яростью выплюнула она.

Он снова махнул рукой в сторону двери.

— Разумеется. Поступай как знаешь.

Но она не могла сбежать, не погубив при этом сестёр. И прекрасно это понимала.

Он тоже.

Серафина всегда была благороднее остальных.

Даже когда обманывала.

Её юбки зашуршали по ковру, и на мгновение Малкольм представил, как она опускается перед ним на колени. Склоняет голову, умоляя о пощаде, словно крепостная перед королём.

Но вместо этого она заговорила совсем рядом:

— Никогда не думай, что я не вижу, что ты делаешь.

Он обернулся.

— Ты ведёшь себя как собака на сене. Не хочешь меня, но и не желаешь, чтобы я досталась кому-то другому.

Малкольм встретил её взгляд, ненавидя чувство вины, которое пробудили в нём эти слова.

— Ты наказываешь меня. И делаешь это превосходно.

Она была права.

Возможно, дело было в одном. Возможно, в другом. А может, в обоих сразу.

Но он так ослеп от предательства и гнева, что уже не мог понять, где кончалось одно и начиналось другое.

Он знал лишь, что не отпустит её.

Даже понимая, что это делает его человеком самого низкого сорта.

Серафина, казалось, тоже это поняла. Она глубоко вдохнула и двинулась к нему с решимостью охотницы, прижала к его груди один палец — твёрдый, как сталь.

Так же, как всегда.

— Что ж, справедливо. Делай со мной что хочешь, Малкольм. Обвиняй меня в предательстве, в том, что от наших прежних обещаний остались лишь осколки.

— Я тебя обвиняю, — сказал он, отступая от неё. — Не заблуждайся на этот счёт.

Но Серафина последовала за ним, не позволяя ему спрятаться от неё и на этот раз.

— Тогда обвиняй меня. Но мои сёстры тут ни при чём. И я жду, что ты всё исправишь.

Это было невыполнимое требование. Стоило сплетническим газетам вцепиться в какую-нибудь историю, как они не отпускали её, пока та окончательно не умирала. Серафина прекрасно это знала. Ей и её сёстрам дали прозвище «Запятнанные Сёстры» ещё тогда, когда их отец, угольный магнат, приехал из Ньюкасла в сопровождении пяти красавиц-дочерей.

— Возможно, тебе следовало подумать об этом раньше, Сера.

Он тут же пожалел о сказанном.

Она резко повернулась к нему, и Малкольм увидел ярость на её лице.

— Раньше? Раньше чего? До того, как ты в тот вечер случайно наткнулся на меня на балконе? До того, как сам пригласил меня на танец? До того, как поцеловал? До того, как отправил карету за мной, чтобы привезти в своё загородное поместье? Потому что, насколько я помню, на полу твоего кабинета нас было двое, герцог. Не одна Далила со своим коварным клинком.