Малкольм подавил желание рявкнуть на них, хотя это требовало немалых усилий. Ещё немного — и он нарушит все правила, которым его учили десятилетиями, все предписания, связанные с титулом и положением.

— Вы ведёте себя чересчур драматично, — произнесла мать.

В её понимании это было одним из величайших грехов.

Сердце Малкольма забилось сильнее.

— Моя дочь умерла. Моя жена едва не последовала за ней.

Взгляд матери не потеплел.

Он и не должен был удивляться, однако это лишь усилило его желание обрушить на неё всю свою ярость. Но герцоги не впадают в ярость. Поэтому он лишь встретил её холодный голубой взгляд и произнёс:

— Ваша внучка умерла.

— Девочка.

Внутри него что-то обожгло.

— Моя дочь.

— Не наследник, — холодно поправила она. — А теперь, если тебе повезёт, ты сможешь начать всё заново.

Жар превратился в пламя, бушующее в груди. Оно поднималось к горлу, душило, терзало его изнутри.

— Если мне повезёт?

— Если девица Тэлбот умрёт. Врач говорит, что, даже если она выживет, детей у неё больше не будет. Следовательно, она перестанет быть полезной. Ты сможешь найти другую. Родить наследника. На этот раз с более достойным происхождением.

Малкольм прищурился. Грохот собственной крови в ушах мешал ему осмыслить услышанное.

— Она герцогиня Хейвен.

— Титул ничего не значит, если она не способна родить следующего герцога. Разве не ради этого ты женился на ней? Она и её мать расставили ловушку. Поймали тебя, удержали обещанием наследника. А теперь его нет. Я была бы плохой матерью, если бы не хотела избавить тебя от такой дешёвой женщины.

Он тщательно подбирал слова, стараясь не позволить ярости взять над собой верх.

— В эту минуту вы не могли бы быть худшей матерью, даже если бы постарались. Вы холодная, бессердечная сука. И когда я вернусь, я хочу, чтобы вас больше не было в этом доме.

Она изящно приподняла бровь.

— Эмоции вам не к лицу.

Малкольм оставил мать, потому что не доверял себе. Он не был уверен, что сумеет удержать внутри все эти недостойные герцога чувства, если останется рядом с ней хоть на минуту дольше.

Он оставил мать и отправился хоронить дочь в промёрзшую январскую землю, всю дорогу молясь лишь об одном: чтобы его жена выжила.

Когда Сера открыла глаза, она была одна в комнате, залитой ослепительным светом.

Болело всё тело — кости, мышцы и даже те места, для которых она не могла подобрать названия. Боль жила в каждой клеточке, но ничто не могло сравниться с пустотой там, где совсем недавно было нечто большее, чем надежда.

Теперь от неё не осталось ничего.

Сера пошевелила рукой на покрывале. Пальцы скользнули по мягкому, безупречно чистому льну и медленно опустились к животу — болезненному, припухшему и пустому.

Слеза скатилась к виску, оставив за собой влажный след одиночества, прежде чем затеряться в волосах.

Ей представилось, что вместе с этой слезой ушёл последний осколок счастья.

За окном сияло ярко-голубое небо. От мира её отделяли лишь толстые стёкла оконных рам. Вдали темнела голая ветка дерева, казавшаяся изуродованной большими чёрными пятнами.

Нет, не изуродованной.

Вороны.

Одна — к печали. Две — к веселью.

Дыхание застряло у неё в горле.

— Слёзы ничего не вернут.

Сера повернулась на голос, уже боясь увидеть того, кто стоял рядом.

Но это был не её муж.

Перед ней находилась свекровь — женщина, словно сделавшая своим призванием появляться в комнатах, где ей совершенно не рады. Впрочем, вдовствующая герцогиня Хейвен регулярно оказывалась именно там, где всё шло прахом. В комнатах, в которых умирали мечты.

Она сама была предвестницей несчастья.

И даже если бы Сера всем сердцем не чувствовала, что ребёнок погиб, одного присутствия вдовствующей герцогини хватило бы, чтобы убедить её в этом.

Сера отвернулась к окну, к яркому небу, полному обещаний, которые у неё отняли.

К воронам.

Три — к свадьбе. Четыре — к рождению.

Она молчала. Не могла подобрать слов, да и не желала делиться ими с этой женщиной.

Впрочем, вдовствующая герцогиня прекрасно справлялась и за двоих. Подойдя ближе, она заговорила так, словно обсуждала погоду:

— Возможно, я тебе не нравлюсь, Серафина, но тебе не помешает прислушаться к моим словам.

Сера не пошевелилась.

— Мы с тобой не так уж различаемся, — продолжила пожилая женщина. — Обе совершили ошибку, заманив мужчину в ловушку брака. Разница лишь в том, что мой ребёнок выжил.

Она помолчала, а Сера мысленно умоляла её уйти. Одно присутствие вдовствующей герцогини уже выматывало её до предела.

— Если бы он не выжил, я бы сбежала.

Побег…

Какая прекрасная мысль.

Сможет ли она убежать от всего этого? От горя? От боли? От него?

— В нашем браке никогда не было любви. Как и в вашем.

Разумеется, она ошибалась.