Наверное, именно поэтому сердце вдруг забилось так сильно.

Наверное, именно поэтому он неожиданно вскочил на ноги, оказавшись среди возмущённого ропота мужчин.

Только дело было вовсе не в голосе.

— Что всё это значит? — прогремел канцлер.

Теперь Хейвен увидел причину переполоха.

Женщина.

Выше любой из женщин, которых ему доводилось встречать. В самом прекрасном платье лавандового цвета, какое он когда-либо видел. Безупречно одетая, безукоризненно держащаяся, она выглядела так, словно регулярно появлялась на парламентских заседаниях. Словно перед ними стоял сам премьер-министр.

Словно она была кем-то большим.

Словно принадлежала к королевской семье.

Единственная женщина, которую он когда-либо любил.

Единственная женщина, которую он когда-либо ненавидел.

Та же самая — и в то же время совершенно другая.

А Хейвен стоял, не в силах пошевелиться.

— Признаюсь, — произнесла она, с лёгкостью направляясь к месту заседаний, словно собиралась на обычное чаепитие в дамском обществе, — я опасалась, что не успею застать вас всех здесь. Но очень рада, что мне удалось проникнуть в зал прежде, чем вы разбежитесь по своим привычным местам… — Она с улыбкой взглянула на древнего графа, который вспыхнул под её взглядом и поспешно отвернулся. — Туда, куда вы, джентльмены, обычно отправляетесь за… удовольствиями.

Она выдержала короткую паузу, словно наслаждаясь произведённым впечатлением.

— Однако мне сообщили, что для решения моего вопроса требуется парламентский акт. А вы, как всем известно, и есть парламент.

Её взгляд встретился с его взглядом.

Глаза были точно такими, какими он их помнил, — голубыми, как летнее море. И всё же теперь в них было что-то другое.

Когда-то они казались открытыми и честными. Теперь же скрывали свои тайны за непроницаемой завесой.

Личными. Закрытыми для посторонних.

Чёрт возьми.

Она здесь.

Почти три года он искал её, и вот она стояла перед ним, словно отсутствовала всего несколько часов.

Внутри него столкнулись потрясение и ярость — ярость, о существовании которой он прежде даже не подозревал. Но ни одно из этих чувств не шло в сравнение с третьим.

С безмерным, невыносимым счастьем.

Она здесь.

Наконец-то.

Снова.

Ему стоило огромных усилий оставаться на месте. Не броситься к ней. Не подхватить на руки и не унести прочь. Не прижать к себе, удерживая так крепко, чтобы больше никогда не потерять.

Вернуть её.

И начать всё сначала.

Однако, похоже, она явилась сюда вовсе не за этим.

Серафина долго смотрела на него, не отводя взгляда, а затем объявила:

— Я Серафина Бевингсток, герцогиня Хейвен, и я требую развода.

Глава 2

Исчезновение герцогини, отчаяние герцога

Январь 1834 года

Два года и семь месяцев назад. Без пяти дней.

Поместье Хайли

Если она не постучит, то умрёт.

Ей не следовало сюда приезжать. Это было безрассудство, не знавшее меры. Решение было принято в порыве невыносимых чувств, в отчаянной попытке хоть что-то взять под контроль в тот период жизни, когда всё окончательно вышло из-под её власти.

Если бы она не замерзала так сильно, то, пожалуй, рассмеялась бы над безумием самой мысли, будто она вообще могла хоть что-то контролировать в своей жизни. Теперь — или когда-либо ещё.

Но Серафине Бевингсток, герцогине Хейвен, оставалось лишь проклинать собственную глупость: решение нанять наёмный экипаж, заплатить вознице целое состояние за долгое, пугающее путешествие сквозь ледяной дождь январской ночи и в итоге оказаться здесь, в Хайли — поместье, хозяйкой которого она считалась по имени и титулу.

Однако имя ещё не давало прав. По крайней мере, женщинам.

По существу, она была здесь всего лишь посетительницей. Даже не гостьей. Пока ещё нет. А возможно, и никогда не станет.

Наёмный экипаж скрылся в темноте, а дождь, грозивший вот-вот перейти в мокрый, тяжёлый снег, продолжал хлестать с неба. Сера подняла голову и посмотрела на массивную входную дверь, пытаясь решить, что делать дальше.

Ночь стояла глубокая, слуги давно разошлись по спальням, но ей не оставалось ничего другого, кроме как разбудить кого-нибудь.

Оставаться снаружи она не могла.

Если так и будет стоять здесь, до утра не доживёт.

Внезапно её пронзила волна ужасающей боли. Сера прижала ладонь к животу.

Они не доживут.

Боль постепенно отступила, и она вновь смогла перевести дыхание. Подняв руку, Сера ухватилась за затейливую кованую дверную ручку в форме буквы «Б» и отпустила её. Тяжёлый удар разнёсся в ночной тишине, напоминая грохот палаческого топора, возвещающего о казни.

Вместе со звуком нахлынули тревожные мысли.

Что, если никто не откроет? Что, если она проделала весь этот путь вопреки здравому смыслу, чтобы обнаружить пустой дом?

Но тревоги оказались напрасными.