Он прекрасно понимал, какое впечатление производит на неё.

И это знание тревожило её куда сильнее, чем ей хотелось бы признать.

Повесив мантию на место у двери, Малкольм прошёл вглубь комнаты.

— Где ты была?

Сера направилась к огромному окну, выходившему на восток, откуда вдали виднелся сверкающий купол собора Святого Павла.

Она скрестила руки на груди, стараясь изобразить полное безразличие.

— Разве это имеет значение?

— Ты сбежала от меня, и половина Лондона считает меня виновным в каком-то гнусном преступлении. Да, имеет.

— Они думают, что я умерла?

— Не говорят об этом прямо, но, полагаю, именно так. Твои сёстры тоже не облегчают мне жизнь. Каждый раз, когда мы встречаемся, они смотрят на меня так, словно готовы испепелить.

Сера резко вдохнула, ненавидя себя за то, что при упоминании четырёх младших сестёр в груди болезненно сжалось сердце.

Ещё четыре утраченные любви.

— А другая половина Лондона? Что думают они?

— Вероятно, то же самое. Только меня в твоей смерти не винят.

— Они считают, что я сама это заслужила. Разумеется.

Он ничего не ответил, но Сера и без слов понимала причину.

По их мнению, она заслужила свою участь за то, что заманила бедного, завидного жениха-герцога в ловушку брака и даже не удосужилась подарить ему наследника.

Она подавила укол несправедливости и продолжила:

— И вот я здесь. Живая и вполне здоровая. Полагаю, теперь языки в Лондоне заработают с удвоенной силой.

— Где ты была?

На этот раз вопрос прозвучал тихо.

И если бы Сера не знала его так хорошо, то могла бы подумать, что в его голосе было что-то помимо раздражения.

Что-то совсем другое.

Она перевела взгляд на ряд чёрных воронов, сидевших на крыше противоположного крыла здания. Птицы мерцали в августовском мареве.

Сера помедлила, пересчитывая их, прежде чем ответить.

Семь.

— Вдали.

— И это всё, что мне суждено услышать в ответ? Я…

Ответ прозвучал резко и сердито, но внимание Серафины привлекло не столько раздражение в его голосе, сколько заминка.

Она повернулась.

— Ты?..

На мгновение показалось, что он собирается сказать что-то ещё. Но вместо этого Малкольм покачал головой.

— Итак, ты вернулась.

— И снова доставляю всем неприятности, не так ли?

Он прислонился к массивному дубовому письменному столу. На нём были лишь рубашка, жилет и брюки, а длинные мускулистые ноги скрещены в щиколотках. Между пальцами покачивался хрустальный бокал, и весь его вид говорил о человеке, которого ничто на свете не тревожит.

Серафина проигнорировала болезненное сжатие в груди при виде этой картины и приподняла бровь.

— Ты не предложишь своей жене выпить?

Он чуть склонил голову. Это был единственный признак удивления, прежде чем он выпрямился и направился к столику, на котором стояли графин и три хрустальных бокала. Она наблюдала, как он наливает ей немного янтарного напитка, примерно на два пальца. Двигался он всё так же, как и прежде, — с врождённой уверенностью человека, которому многое дозволено, и той непринуждённой грацией, с которой поднял бокал и протянул ей на вытянутой руке.

Она отпила, и они замолчали. Тишина тянулась, казалось, целую вечность, пока Серафина наконец не выдержала.

— Ты должен быть рад моему возвращению.

— Должен?

Она отдала бы всё, что у неё было, лишь бы узнать, о чём он думает.

— Развод даст тебе всё, чего ты когда-либо хотел.

Он отпил из бокала.

— Как ты догадалась, что я мечтаю красоваться на страницах лондонских газет?

— Ты женился на одной из сестёр Тэлбот, ваша светлость.

Пять девушек, прославившихся в лондонских сплетнях под прозвищем «Запятнанные Сёстры», были дочерьми графа Уайта. Когда-то их отец работал шахтёром, добывая уголь, но обладал редким чутьём на месторождения, где скрывались самые ценные залежи. Этого таланта оказалось достаточно, чтобы сколотить состояние и купить себе титул. Однако ни графское достоинство, ни богатство не помогли семье завоевать расположение остальной аристократии. Высший свет не мог простить им удивительной способности пробиваться наверх и презирал их, считая выскочками, которые жаждут славы ради самой славы.

Ирония заключалась в том, что их отец заработал своё состояние собственным трудом, а не получил его по праву рождения.

До чего же перевёрнут этот мир.

— Значит, моя судьба — стать «Опасной дочерью».

Сера сдержала гримасу при упоминании прозвища, которое досталось ей и её сёстрам.

Ты загнал меня в ловушку.

Да, загнал.

Отпусти меня.

— Не просто опасной, — сказала она, отказываясь уступать. — Самой опасной.

Он некоторое время смотрел на неё, словно мог прочесть её мысли. Серафина удержалась от желания переминаться с ноги на ногу.

— Если ты не желаешь рассказывать, куда исчезла, может быть, объяснишь, зачем вернулась?