Герцог Хейвен с силой распахнул дверь комнаты, где Сера лежала неподвижно, безмолвная и бледная. Массивная дубовая створка с грохотом ударилась о стену, заставив молодую горничную испуганно вскрикнуть. Экономка, державшая у лба Серы влажную ткань, подняла голову.

Но герцогу не было дела до обеих женщин.

Всё его внимание было приковано к хирургу, стоявшему рядом с женой.

— Она жива, — прорычал Хейвен.

В его голосе звучало столько чувств, о существовании которых он прежде даже не подозревал.

Впрочем, Сера всегда умела вызывать в нём чувства. Даже тогда, когда он отчаянно пытался этого не допустить.

Хирург кивнул.

— Она держится на волоске, ваша светлость. Скорее всего, не доживёт до вечера.

Слова проникли в сознание Малкольма — холодные, простые, лишённые всяких эмоций. Будто врач рассуждал о погоде или утренних новостях.

Герцог замер, ощущая, как тяжесть услышанного грозит обрушиться на него самого.

Всего час назад он держал на руках своего потерянного ребёнка.

Маленькую девочку, настолько крошечную, что она даже не заполняла его ладони. Настолько драгоценную, что он не мог заставить себя вернуть её горничной, которая принесла ему малышку.

Вместо этого он отпустил служанку и остался сидеть в тишине, прижимая к себе почти невесомое тельце дочери.

Оплакивая её смерть.

И её жизнь.

И всё то, чем она могла бы стать.

Осознавая, что даже его практически безграничные богатство, власть и положение в обществе не способны вернуть девочку к жизни.

А когда он наконец сумел хоть немного отвлечься от горя, то нашёл утешение в ярости.

Он не потеряет их обеих.

Малкольм сузил глаза, глядя на хирурга.

— Вы ошибаетесь.

Он шагнул к врачу, не в силах сдержаться, и схватил его за лацканы сюртука. Приподняв над полом, герцог обрушил на пожилого, невысокого и куда более слабого мужчину весь свой гнев.

— Вы слышите меня? Она будет жить!

Хирург что-то невнятно пробормотал, и Малкольма захлестнула ярость. Он снова встряхнул врача.

— Моя жена будет жить!

— Я… я не смогу спасти её, если она сама не хочет жить.

Малкольм разжал пальцы, совершенно не заботясь о том, что хирург пошатнулся и едва не упал, ударившись о пол.

Герцог уже направлялся к Сере.

Опустившись на колени у кровати, он взял её руку в свою. Ненавидя её холод, он крепче сжал тонкие пальцы, словно одной силой своей воли мог вернуть им тепло.

Он несколько мгновений просто смотрел на неё.

Так долго она отсутствовала. А до этого он слишком сильно её ненавидел.

И ещё раньше, когда отчаянно желал её, был слишком поглощён собственными чувствами, чтобы понять, что именно в ней его так притягивало.

Как же получилось, что лишь теперь — когда она лежала перед ним бледная, неподвижная, стоя на самом краю смерти, — он наконец осознал, насколько она прекрасна?

Высокие скулы. Полные губы. И длинные, невероятно длинные чёрные ресницы, словно припорошённые сажей, лежавшие на фарфоровой коже.

Чего бы он только не отдал, лишь бы она подняла эти ресницы и посмотрела на него своими глазами, от которых у него неизменно перехватывало дыхание, голубыми, как летнее небо.

Он принял бы её взгляд любым — исполненным счастья, печали или ненависти.

Он уже так много отдал. Как и она. Что ещё у него осталось? Какую ничтожную жертву он мог бы принести взамен?

Ничего.

И потому сейчас он возьмёт, ничего не предлагая взамен.

Малкольм закрыл глаза и прижался губами к её холодным, безвольно лежавшим пальцам.

— Ты будешь жить, Сера. Даже если мне придётся вырвать тебя из самого рая. Ты будешь жить.

— Ваша светлость.

Услышав эти слова, произнесённые у дверей комнаты ровным, бесстрастным голосом, он замер. Оборачиваться к стоявшей там женщине не хотелось. На это у него попросту не было терпения.

Зашуршали юбки матери, когда она приблизилась.

— Хейвен.

От одного этого обращения в душе Малкольма вспыхнула ярость. Здесь, в этот момент, она назвала его титулом, словно перед ней стоял не человек, а всего лишь герцог.

Всегда герцог. Никогда — мужчина.

Сколько раз она напоминала ему о его месте? О предназначении? О жертвах, на которые ей пришлось пойти, чтобы обеспечить ему это положение?

Жертвах, сделавших её одной из самых грозных женщин Британии. Одного неодобрительного слова герцогини Хейвен было достаточно, чтобы погубить девушку ещё до того, как та успевала получить свой шанс.

Не герцогини.

Вдовствующей герцогини.

Малкольм поднялся и повернулся к матери, заслонив собой Серафину. Внезапно ему до боли захотелось, чтобы она ушла. Чтобы убралась из этой комнаты, подальше от его жены.

Он прошёл мимо пожилой женщины и хирурга, вышел в коридор, заставив горничных рассыпаться в стороны. Те поспешно опускали головы, прячась за испуганным шёпотом.