Графиня покачала головой.

— Но прежде всего Малкольм — Хейвен, дорогая.

Сера закрыла глаза. И вдруг всё стало до ужаса ясно. Ясно и оттого невыносимо больно.

— Он ведь не женится на мне, правда?

— Нет, — ответила мать.

Сера открыла глаза и встретилась с её тёмно-карим взглядом.

— Нет, не женится.

Чем дольше она отказывалась признавать правду, тем дольше подвергала сестёр опасности. Без замужества их всех ждало незавидное будущее. Как старшая дочь, она была обязана сделать всё, чтобы этого не случилось.

И тут мать тихо произнесла:

— Если только…

Сердце Серы встрепенулось, и в груди вспыхнула надежда.

Она согласится. Что бы ни потребовалось.

Если это поможет уберечь сестёр и при этом позволит ей быть с Малкольмом, она сделает всё, что угодно.

Софи пожала плечами, и в её глазах заплясали озорные искорки. Веер так и мелькал в воздухе.

— Кто знает?

Селеста застонала.

— Напомните мне ещё раз, почему мы все едем в одной карете, если у каждой из нас есть муж и собственная карета?

Софи, Селина и Сесили ответили хором:

— Ради Серы.

Селеста кивнула и вздохнула.

— Вот на что только не пойдёшь ради сестёр.

Сера отвернулась к окну, не в силах произнести ни слова из-за комка, подступившего к горлу. Её не было дома три года. Она уехала, никому ничего не объяснив, даже не остановившись, чтобы рассказать семье — семье, которую всегда любила до безрассудства, — что произошло. На пристани в Бристоле, захлёбываясь слезами, она нацарапала короткую записку, в которой сообщила лишь: Его больше нет. Я уезжаю в Америку.

А оказавшись в Бостоне, больше не писала. Она слишком боялась того, что может пробудить в ней письмо, выведенное на бумаге. Печаль. Горе. Сожаление. Она оставалась вдали, а родные продолжали жить своей жизнью.

Но когда Сера вернулась, никто из них не стал медлить ни секунды. Сёстры снова окружили её своей преданностью и заботой, словно она никогда и не уезжала.

Хотя за это время она пропустила так много. Две свадьбы. Четверо детей. Дни рождения, балы, скандалы и столько всего, что теперь казалось одновременно и незначительным, и бесконечно важным.

Грудь сдавило от нахлынувших чувств. Сера резко вдохнула в молчаливой карете, и лишь грохот колёс по булыжной мостовой заглушил этот звук.

Софи наклонилась вперёд и протянула руку через сиденье, положив ладонь на юбку Серы.

— Сера…

Та покачала головой, не в силах подобрать слова.

— Тебе ничего не нужно говорить, — мягко произнесла Софи. — Мы рядом.

Сера посмотрела на сестру, которую помнила совсем крошечной, помнила, как держала её на руках, когда та была младенцем. Дорогая Софи, всегда такая тихая, скромная, словно не находившая себе места в этом мире. Хотя скромность никогда не означала, что ей недоставало решимости. Когда приходило время доказывать свою преданность, именно Софи первой была готова вступить в бой.

Именно Софи столкнула Хейвена прямо в пруд с рыбами, когда они случайно встретили его на садовом приёме в компании другой женщины. Малкольм тогда был уверен, что Сера его предала. Что она солгала ему — причём не только умолчав о правде.

Именно Софи встала на защиту Серы, хотя сама Сера так и не смогла защитить себя.

Этот поступок в одно мгновение разрушил репутацию Софи. Нельзя было ударить герцога и надеяться, что это сойдёт тебе с рук. Даже если этот герцог приходился тебе родственником. И всё же сестра ни секунды не колебалась.

И, если уж говорить начистоту, в самые тёмные ночи Сере вовсе не было неприятно вспоминать Малкольма по пояс в пруду.

Но Софи ошибалась. Сейчас Сера всё-таки должна была что-то сказать. Хотя бы:

— Я очень рада, что я…

Она замолчала, не зная, чем закончить фразу. Ей на мгновение показалось, что она могла бы сказать: дома.

И в самом деле, разве не было домом это мгновение — тесная карета, в которой она сидела вместе с сёстрами, некогда знавшими её лучше всех на свете?

Но всё изменилось.

А потом в её жизни был короткий, прекрасный и губительный миг, когда домом казалось любое место, где находился Хейвен. Затем появилась надежда вновь обрести дом — и исчезла вместе с ребёнком, которому Сера уже успела подарить столько надежд.

Теперь же она понимала: дом — странная, эфемерная вещь. Возможно ли вообще, чтобы человек когда-нибудь по-настоящему почувствовал себя в его объятиях? Чтобы знал наверняка, что наконец-то оказался там, где ему место?

Нет. Сейчас её радовало вовсе не это.

Она заставила себя улыбнуться и по очереди посмотрела на каждую из сестёр.

— Я очень рада быть с вами.