Конечно, она хотела развода. Ведь хотела же? Она мечтала о нём годами. Это была цель, которую она поставила перед собой в те годы, когда у неё не осталось ничего. После того как она потеряла всё: брак, о котором мечтала, мужа, которого любила, ребёнка, которого родила, будущее, которое себе представляла. А когда она сбежала, то потеряла даже этих женщин — собственных сестёр.

Развод должен был захлопнуть дверь за всеми этими потерями и дать ей возможность начать заново.

— Всё, что я когда-либо любила, превратилось в прах. Всё, кроме «Воробья».

Почти три года единственным местом, где Сера по-настоящему чувствовала себя счастливой, была сцена. Сначала в Бостоне, где она выступала под именем Голубки, а затем здесь, где стала Воробьём. В песне она всегда находила саму себя.

И если у неё больше ничего не осталось, то хотя бы это принадлежало ей.

— Я не могу быть одновременно Воробьём и герцогиней. Я никогда этого не хотела. Но теперь…

Она не закончила фразу.

— Но теперь… что? — спросила Софи.

Софи всегда замечала правду раньше остальных.

Сера посмотрела вниз, в пустовавший зал, где не было Мала. Вспомнила последние три недели — тоже без Мала. Где он? Неужели он решил не приходить? Не собирался больше добиваться её? Ведь последние три года он только и делал, что искал её. Он объездил всю Европу. Переплыл океан до Бостона. Он искал её.

Он любил её.

Даже когда она верила, что потеряла всё, он продолжал её любить.

А теперь его не было.

И почему-то казалось, будто она снова теряет всё, что имела, и на этот раз Сера уже не была уверена, что «Воробей» сможет её спасти.

— Милорды, подсчёт голосов завершён, — прогремел лорд-канцлер со своего места в дальнем конце зала. — И, к моему удивлению, даже немалому изумлению, результат оказался равным. Восемьдесят лордов проголосовали за, восемьдесят — против.

Сера ошеломлённо затаила дыхание. Собравшиеся аристократы загудели, зашумели и возмущённо захмыкали; некоторые даже открыто выражали недовольство происходящим.

— Чёртова ничья?

— Мало нам было целого дня, потраченного на голосование по этому проклятому разводу!

— Мужику следовало бы взять жену в ежовые рукавицы, вот что я скажу!

— Кто это сказал? — Селин перегнулась через перила. — Я хочу знать, кого пригласить к себе на пирог! Может, нам удастся убедить вашу бедную жену, что расторжение брака — вполне достойная цель!

Мужчины внизу загрохотали и заголосили, возмущённые дерзостью женщин на галерее.

— Неудивительно, что Хейвен не хочет иметь с вами ничего общего! Как вообще хоть один мужчина может связать свою судьбу с такой отвратительной компанией?!

Муж Софи тут же вступил в перепалку. Маркиз Эверсли поднялся со своего места — в мантии и парике, внушительный и грозный до последней детали.

— Повтори! — прогремел он.

Началась настоящая перебранка. Зал охватило безумие, сдерживаемое лишь условностями, — то самое безумие, которое неизменно вспыхивает во время парламентских препирательств.

А Сера всё никак не могла оторваться от результатов голосования.

— Как это возможно? — Она обернулась к сёстрам. — Нас уверяли, что у меня не хватит голосов!

Её взгляд остановился на маркизе Мейуэзере, который выглядел совершенно невозмутимым. Таким же спокойным казался и владельцы клуба Мала, и несколько других лордов из числа проголосовавших за развод.

Но Сесили Тэлбот была категорически не удовлетворена происходящим.

Она вскочила на ноги, вцепившись в перила, отделявшие её от толпы лордов внизу.

— Да ради всего святого, лорд-канцлер! Переходите к делу! Что будет теперь?

Теперь придёт Мал.

И словно Сера действительно призвала его своими мыслями, огромные двери в дальнем конце зала распахнулись. Грохот прокатился по помещению, заглушив разговоры и заставив всех замолчать.

На пороге стоял Малкольм. Спокойный, невозмутимый, будто сегодня был самый обычный день, а его жена вовсе не сидела на галерее, ожидая решения, которое определит их общее будущее.

— Если позволите, лорд-канцлер?

Сера не могла отвести от него глаз, впитывая каждую черту его лица. Как она могла годами обходиться без него, а теперь, за какие-то три недели, дойти до того, что отчаянно нуждалась в нём?

— Вы опоздали, герцог Хейвен, — объявил председательствующий. — Что само по себе весьма странно, учитывая важность сегодняшнего дела. Кроме того, ваш неподобающий наряд оскорбляет достоинство Палаты лордов.

На Мале не было ни мантии, ни парика.

— Прошу меня простить, — ответил он. — Я занимался подсчётом голосов.

От этих слов Сера сначала похолодела, а затем её бросило в жар.

— Что ж, вы справились из рук вон плохо, герцог. Как видите, голоса разделились поровну.

Неужели на его губах мелькнула улыбка?

Сера не могла оторвать взгляда от его лица. Он не выглядел ни счастливым, ни печальным. Что же происходит?

— Ах, вот как. Что ж, раз уж я здесь, не могу ли я отдать свой голос устно?

Председательствующий помедлил.

— Это не соответствует установленному порядку.

Зал взорвался грохотом кулаков и шипением возмущённых голосов.