Ей вообще не следовало туда отправляться.

Если бы только он не был таким дураком…

— Вы говорите точь-в-точь как они, — улыбнулась Сера. — Я не такая уж хрупкая.

— Нет, — согласился он. — Ты воплощение красоты и стали.

Она продолжила рассказ:

— В основном они не хотели пускать меня на палубу потому, что я женщина, а женщины, как известно, приносят несчастье рядом с парусами.

— Догадываюсь, что вы не слишком прислушивались к этим суевериям.

Тогда Сера тихо рассмеялась, и этот мягкий звук отозвался у него где-то глубоко внутри.

— Не слишком — это ещё мягко сказано. Мне хотелось дышать свежим воздухом. Мне нравился пробирающий до костей холод. Поэтому я продолжала настаивать на своём.

От этих слов Малкольма охватила тёплая радость. Разумеется, она не сдавалась. Смелая и сильная, как всегда.

— Я ничуть в этом не сомневаюсь.

— И я пела.

— Голубка, — произнёс он, вспомнив имя, которое дали ей моряки.

— Они говорили, что я пою только так, словно оплакиваю кого-то.

Малкольм закрыл глаза, ненавидя эти слова и всё, что за ними стояло. Воспоминания. Осознание. Сожаление.

Он должен был быть рядом, чтобы обнимать её, пока она оплакивала свою потерю. Чтобы любить её, помогая пережить горе.

Они должны были пройти через всё это вместе, любя друг друга.

Сера продолжила:

— Когда я добралась до Бостона… когда нашла Калеба — по настоянию нескольких моряков, которые его знали и считали, что мы с ним прекрасно сработаемся…

Малкольм открыл глаза и встретился с её взглядом. Синие глаза Серы были прекрасны, словно драгоценные камни, и в них мерцало понимание — и что-то ещё. Что-то похожее на обещание.

— Хотите узнать, почему я сохранила это имя?

— Да.

Больше всего на свете.

— Потому что голуби выбирают себе пару на всю жизнь. И я знала, что другого мужчины у меня никогда не будет.

Эти слова лишили его сил. Малкольм подался вперёд, к ней, отчаянно желая оказаться ближе, и всё же боялся прикоснуться. Боялся поторопить её. Его пальцы сжались в кулаки так сильно, что напряглись мышцы.

Он мог ждать.

Если понадобится, он будет ждать всю жизнь.

Сера не отводила взгляда, словно правда придавала ей сил. Освобождала её.

— К тому времени, когда мы отправились обратно в Лондон, я стала… счастливее. Увереннее в себе. Сильнее. И когда снова вышла на палубу, опять наплевав на суеверия, мои песни уже не были такими печальными. Моряки научили меня своим морским песням. Чем непристойнее, тем лучше.

— Я бы хотел их услышать.

Это была правда. Он мечтал лежать вместе с ней на траве в Хайли, слушать, как летний ветерок ласкает их лица, и позволять её неприличным песням разлетаться по всему свету.

— Я знаю одну про парня из Глазго. От неё вы покраснеете.

Сера мечтательно улыбнулась и снова посмотрела в окно. Немного помолчав, она добавила:

— На обратном корабле мне дали ещё одно имя.

— Воробей.

— Они говорили, что я напоминаю им девушек, оставшихся дома. Но Воробей означает не только это.

Она повернулась к нему.

— Молодые моряки часто набивают себе на руках татуировки с изображением воробьёв. В знак свободы.

У Мала перехватило дыхание.

— Свободы отправляться туда, куда хочешь, и быть тем, кем хочешь. Свободы закрыть одну дверь, открыть другую и устроить свой дом там, где окажешься.

Она помолчала и тихо добавила:

— Свободы забыть.

Малкольм ждал, прикусив язык, не позволяя себе заговорить. Ему отчаянно хотелось, чтобы она продолжала.

И наконец она продолжила.

— Господи, Мал, неужели ты не понимаешь? Я не выбирала Воробья вместо тебя. Не выбирала Америку вместо тебя. Или Калеба. Или что-то ещё. Я выбрала всё это, потому что у меня не было тебя. Потому что я не верила, что когда-нибудь смогу снова быть с тобой.

В её голосе послышались слёзы, когда она добавила:

— Потому что я думала, что ты никогда меня не простишь, и пыталась забыть.

Она глубоко, дрожа, вздохнула, борясь с воспоминаниями.

— Я так старалась забыть всё, что произошло. Но единственное, что я помнила, — это тебя. Я убеждала себя, что Голубка — лишь отголосок моего прошлого. А Воробей, говорила я себе, — обещание будущего.

Сера посмотрела на него. Её глаза блестели от непролитых слёз.

— И всё это время я была ими обеими.

Мал больше не мог сдерживаться. Он протянул руки, притянул её к себе, усадил на колени и заключил в объятия.

Сера без колебаний прижалась к нему.

— Мал, — прошептала она ему в грудь, пока он крепко обнимал её и покрывал поцелуями её волосы. — Прости меня. За всё. За так многое…

Она плакала, и он не мог этого вынести. Мал приподнял её лицо и принялся целовать щёки, осторожно собирая губами её слёзы, шепча: