— Не глупи. Женщины обожают широкие жесты.

Малкольм сомневался, что разгромленная таверна и четверо окровавленных мужчин могут сравниться с комнатой, полной оранжерейных роз, но прежде, чем он успел возразить, к нему подошёл охранник. Огромные ладони легли Малкольму на плечи и потянули его в сторону выхода.

— Пора уходить, лорд.

— Подождите! — Сесили шагнула вперёд. — Он…

— Какого, к чёрту, дьявола, ты творила?!

Малкольм каким-то образом успел забыть об Американце. Что, признаться, было удивительно, учитывая, насколько грозным выглядел Калеб Калхун в этот момент. Он резко развернул Сесили лицом к себе.

— Ты что, бросилась в настоящую драку?!

Сесили даже не подумала отступить. Более того, казалось, ярость Калеба Калхуна доставляла ей несказанное удовольствие.

Она повернулась к нему с полнейшим спокойствием.

— А тебя это каким боком касается?

Похоже, сёстры Тэлбот снова взялись за своё. И впервые с тех пор, как Малкольм проснулся несколько часов назад и обнаружил исчезновение Серы, он поймал себя на мысли, никак не связанной с возвращением жены.

Калеб обернулся к нему.

— Чему ухмыляешься, Рыжий?

Малкольм усмехнулся.

— Просто приятно видеть, что одна из них сумела уложить на лопатки и тебя.

— Уходи, — приказал Калеб, ткнув пальцем в сторону Малкольма, а затем помахав им перед носом Сесили. — И забирай эту особу с собой.

Она широко раскрыла глаза.

— Эту особу?

— Ты разгромила мою таверну, мегера!

— Ничего подобного! Здесь едва ли хоть одна царапина!

Малкольм оглядел последствия драки.

— И вообще, — добавила она, — это не твоя таверна. Она принадлежит Сере.

Малкольм застыл.

— Что ты сказала?

Калеб выругался, а глаза Сесили расширились, словно только теперь она осознала, что именно произнесла. И какие последствия могли повлечь её слова.

Она тут же пошла на попятную.

— Э-э… то есть…

— Она не принадлежит Сере, — отрезал Калеб.

— Не принадлежит, — слишком поспешно подтвердила Сесили.

Малкольм пытался осмыслить происходящее, пробираясь сквозь события последних десяти минут, последних двенадцати часов, последних четырёх недель. Сквозь боль в руке, куда пришёлся удар стулом, боль в челюсти, куда угодил кулак, и боль в груди, куда ударила правда.

И тут зал погрузился в тишину.

Невероятную, невозможную тишину — особенно для места, где только что дрались, пили и кричали сотни людей, где стояла летняя жара и теснились человеческие тела.

Все взгляды устремились к женщине, появившейся в центре небольшой ярко освещённой сцены.

В маске.

Прекрасной.

О драке забыли мгновенно.

Она стояла неподвижно, словно просто возникла из воздуха, окружённая золотистым светом свечей, подобно богине, сошедшей с небес.

— Это она, — благоговейно прошептал кто-то.

Малкольм понимал это благоговение.

Потому что там, на сцене, стояла женщина, которую он любил.

Он узнал бы её в маске и без неё, в гриме и без него. Узнал бы по плавным линиям её тела, по изгибам, по самому её дыханию.

Она была светом и воздухом, грехом и любовью.

На ней было великолепное платье глубокого фиолетового оттенка, удивительным образом переливавшееся красным и синим. Оно мерцало в тон её металлической маске, украшенной тончайшим филигранным узором, сплетённым в причудливый, почти невозможный орнамент. Маска напоминала перья той птицы, чьё имя она носила, и спускалась низко по переносице, оставляя совсем немного места между нижним краем и безупречно накрашенными губами — полными, чувственными, прекрасными.

Лиф платья был слишком тесным, вырез — слишком глубоким.

И всё в ней было совершенно.

Затем она подняла руки в наступившей тишине, раскрывая ладони навстречу зрителям с изяществом, словно приглашала их войти в её мир. Словно собиралась доверить им самые сокровенные тайны, подарить свою любовь — ту, которой они заслуживали.

Чтобы и они полюбили её.

Так, как любил её он.

Весь зал словно накренился в её сторону, подчиняясь незримому притяжению. Малкольм тоже подался вперёд, словно его тянула невидимая нить. В тот миг ничто на свете не смогло бы заставить его покинуть зал. Ничто не смогло бы оторвать его от этой женщины.

Она была великолепна.

— Добро пожаловать, милые мои, — произнесла она, и её губы очертили каждое слово с гордой, неторопливой чувственностью. Голос звучал низко, плавно, лениво. Он был знакомым — и в то же время совершенно чужим.

— Как же хорошо сегодня вечером быть с вами на свободе.

Именно тогда Малкольм понял правду.

Да, возможно, всё это было ролью, которую она играла. Возможно, он никогда прежде не видел её такой и ничего об этом не знал. Но это была она. Часть её самой.

И она не исполняла эту роль по необходимости.

Она купалась в этом свете. Возвышалась благодаря ему.