Что ты никогда меня не хотел. Что титул значил для тебя больше, чем наше будущее. Что мы никогда не станем друг для друга чем-то большим, чем мимолётный миг. Что тебе будет всё равно, когда наша семья станет невозможной.

— Это не имеет значения.

— Я никогда тебе не лгал, — сказал он.

Эти слова эхом отозвались в её памяти, вернув её на несколько лет назад.

Ты лгал.

Она до сих пор слышала их так ясно, словно он произнёс их вчера, а не три года назад, когда отказался её слушать. Когда не захотел верить.

Потому что она не лгала. По крайней мере, тогда, когда это действительно имело значение.

Серафина вскинула подбородок, одновременно бросая ему вызов и защищаясь от него.

— В этом, муж мой, ты как раз заблуждаешься.

Он поставил тяжёлый стакан на стол с угрожающим стуком и направился к ней. Единственным признаком раздражения была дёрнувшаяся мышца на его щеке.

Сера заставила себя дышать ровно, успокоить сердце. Она именно этого и добивалась — хотела вывести его из себя, заставить нервничать, сделать так, чтобы он мечтал о её исчезновении. Чтобы сам захотел дать ей то, чего она просила. Чтобы отпустил её на свободу.

Она заранее продумала каждый шаг. Знала, что приедет сюда. Знала, что будет раздражать его, чтобы он провёл лето с самым неприятным из возможных впечатлений о ней.

Просто она не ожидала, что воспоминания о нём окажутся для неё такой ловушкой.

— Я ничего не забыл, Серафина. Ни единого мгновения. И ты тоже.

Он приблизился, и она не смогла удержаться от шага назад — к подоконнику, за которым раскинулся весь Лондон, город, склонявшийся перед Малкольмом так же, как когда-то склонялась перед ним она.

Серафина глубоко вдохнула, отказываясь позволить ему запугать себя.

Но он и не запугивал её.

Он делал нечто гораздо худшее.

Малкольм протянул руку и мягко провёл пальцами вдоль её шеи. Прикосновение было едва ощутимым, почти невесомым шёпотом на коже, который она должна была бы суметь проигнорировать.

— Ты думаешь, я недостаточно хорошо тебя помню, чтобы всё это видеть? Думаешь, я не заметил, как на тебя нахлынули воспоминания, стоило тебе переступить порог? Войти в эту комнату? Думаешь, я сам не вспомнил всё то же самое? Последний раз, когда ты была здесь? В этой комнате?

Она сглотнула, испытывая неприязнь к тому, как тесно он придвинулся.

— Не припоминаю, чтобы когда-нибудь здесь бывала.

— Лги всему миру, Сера, — произнёс он, ласково скользя пальцами по её плечам. Она не отстранится. Не позволит ему победить. — Можешь лгать и мне. О своём прошлом, о планах на будущее. О том, где ты была и куда собираешься отправиться. Но никогда, слышишь, никогда не думай, будто я не знаю, что скрывается в твоих воспоминаниях.

Его рука скользнула в обратном направлении и вновь легла ей на шею. На этот раз пальцы сомкнулись вокруг неё — тёплые, уверенные, знакомые до боли. Большой палец провёл по линии её челюсти, и он приподнял её лицо, заставляя посмотреть на себя.

Он клеймил её прошлым.

Его слова звучали мягко, как шёлк.

— Никогда не думай, будто я не знаю, как ты смотрела, пока я снимал эти одеяния, и о чём думала в ту минуту. О том, какие они плотные. Какие мягкие на ощупь. Как приятно им касаться твоей кожи. О том, как однажды ты лежала на них обнажённой — прямо на этом полу. И о том, как я лежал рядом с тобой.

Он стоял так близко, что она чувствовала его присутствие, улавливала запах кожи и земли, словно он только что вернулся с полей, а не из здания парламента. Его близость опьяняла, даже когда каждое слово причиняло боль.

Даже когда она твердило себе, что ей всё равно.

— Я помню тебя, Сера. Помню твой вкус — словно солнечный свет и покой. Помню прикосновение к тебе — жар и шёлк. Помню, как ты задыхалась, забирая себе моё дыхание. Как завладела мной. Как предложила себя в награду, заставив поверить в тебя. В нас. А потом я пал, а ты победила.

Намёк на то, что именно она разрушила их и всё, что могло бы у них быть, не должен был её удивлять. И всё же удивил. Серафина нашла слова, чтобы нанести ответный удар.

— Это никогда не было победой. Это была самая страшная ошибка в моей жизни.

Она попала точно в цель.

Он отпустил её.

Слава богу.

— Зато ты получила свой титул, не так ли? А твои сёстры — то, что им требовалось, чтобы взять приступом крепостные стены аристократии. А твоя мать — повод возвестить всему миру о своей победе. Её старшая дочь поймала герцога в ловушку.

Только потому, что я никогда ничего не хотела так сильно, как тебя.

Сера покачала головой, ненавидя его за то, что он стоял так близко. Ненавидя себя за то, что всё ещё желала его, хотя не хотела иметь с ним ничего общего.

— Мне больше не нужен этот титул.

Он снова приблизился, не отрывая от неё глаз. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы и дальше смотреть на него на равных.

— Об этом следовало подумать до того, как ты его получила.

Он придвинулся ещё ближе, и теперь она чувствовала на коже, на губах мягкое тепло его дыхания.