Хейвен протиснулся на небольшой балкон Уортингтон-хауса, с благодарностью вдыхая холодный, свежий мартовский воздух. После удушающей жары и тяжёлого запаха, царивших внутри, он казался настоящим спасением. В залах собралось столько аристократов, сколько герцог и представить себе не мог. Все они после нескольких месяцев, проведённых в деревне от нечего делать, с нетерпением возвращались к столичной жизни, словно только и мечтали вновь окунуться в светскую суету.

— Не так уж всё и плохо, — отозвался маркиз Мейуэзер, закрывая за собой дверь.

Хейвен бросил на друга скептический взгляд.

— Там невозможно пошевелиться из-за дебютанток и охотниц за выгодными партиями. Они набрасываются на нас, словно мы куски мяса.

Мейуэзер усмехнулся.

— Сколько там у нас титулов на выбор в этом сезоне? Полдюжины? И я говорю о молодых, полных сил обладателях титулов. Маркиз и герцог, приближающиеся к среднему возрасту, — лакомые кусочки, Хейвен.

— Тридцать лет — ещё не средний возраст.

Маркиз подошёл к балконным перилам, поставил на них бокал и посмотрел на обширный задний сад Уортингтон-хауса.

— Но вполне достаточный, чтобы задуматься о женитьбе.

Половина мужчин из высшего света откладывала свадьбу до тридцати, а многие и вовсе женились ближе к сорока. Хейвен не был глупцом и прекрасно понимал, что его холостяцкая жизнь держится на честном слове. Рано или поздно ему придётся обзавестись женой и наследником. Однако одному Господу было известно, насколько мало его привлекала мысль искать их на балах и во время долгих прогулок по Гайд-парку.

Вся эта затея казалась нелепой. Сколько раз сам Мейуэзер заявлял, что наследников можно произвести на свет в любом возрасте? Разве что…

— Чёрт, — тихо произнёс Хейвен в темноте. — Ты попался.

Неужели он покраснел?

— Какая-то красотка уже запустила в тебя свои коготки.

Маркиз отвёл взгляд.

— Не стоит говорить так, будто речь идёт о сделке.

— Это ты сам сказал, что наши титулы делают нас куском мяса.

— Она так не думает.

Хейвен готов был поставить всё своё состояние на то, что думает она именно так. Он приподнял бровь.

— Нет, конечно. У тебя ведь всё по-настоящему. Настоящая любовь, и никаких расчётов.

Мейуэзер нахмурился.

— Не нужно выставлять это чем-то невероятным.

Не невероятным. Невозможным.

Пожалуй, вполне естественно, что другие мужчины могли верить: их будущие жёны идут к ним с искренними чувствами, с желанием, с чем-то большим. Но если кому-то и выпадало такое счастье, то лишь самым удачливым. Тем, кто родился без ярма титула, богатства и ответственности. Извозчики, уличные подметальщики и моряки могли жениться по страсти, а то и по любви. Но такие люди, как он и Мейуэзер? Герцоги и маркизы, молодые, богатые, знатные? Для них любви не существовало.

Был лишь долг, требовавший вступить в брак. И если Хейвен хоть что-то понимал в жизни, так это то, что жениться мужчина должен с открытыми глазами, заранее сознавая, какое разочарование почти неизбежно принесёт ему этот союз.

Малкольм, герцог Хейвен, знал это наверняка, ведь сам был порождением подобного разочарования.

Сколько раз отец смотрел сквозь него, и в его глазах смешивались презрение к неудаче и нечто ещё более страшное? Не сожаление, хотя и оно присутствовало. Скорее отвращение, словно отец с радостью стёр бы собственного сына из времени и пространства, если бы это позволило ему вернуть прежнюю жизнь.

Хейвен всегда думал, что отец, должно быть, испытал облегчение, когда пришла смерть, избавившая его от ужасной участи, с которой ему пришлось смириться.

А ещё была женщина, ставшая этой участью. Мать Хейвена.

Родившись без титула и состояния, она сумела подняться на самую вершину общества. Стать герцогиней. И смотрела на сына холодно, отстранённо, с едва заметной гордостью — не за ребёнка, которого родила, и не за мужчину, в которого он вырос, а за собственный великий обман, за свою легендарную победу. За титул, который она похитила.

Так что нет. Хейвен слишком хорошо знал собственную жизнь, чтобы верить, будто у других всё может быть иначе. Он смотрел в своё будущее с твёрдым убеждением: если заранее ждать разочарования, оно уже не сможет застать тебя врасплох.

Он подошёл к другу, прислонился спиной к балконным перилам и посмотрел на золотистый свет, струившийся из окон здания напротив.

— Я лишь хочу сказать, что любовь — величайшее заблуждение, — произнёс он. — Женщинам нужны надёжность и комфорт, и больше ничего. И если какая-то из них охотится за тобой, друг мой, значит, ей нужен твой титул. Не сомневайся.

Мейуэзер повернулся к нему.

— Знаешь, в одном люди о тебе не ошибаются.

— И в чём же?

— Ты бессердочный мерзавец.

Хейвен кивнул и сделал большой глоток.

— Но это ещё не значит, что я неправ.

— Нет, зато это значит, что Вы осёл.

Голос донёсся со стороны тёмной каменной лестницы, спускавшейся в сад. Он прозвучал ясно и уверенно, словно женщина, произнёсшая эти слова, имела обыкновение поджидать аристократов в укромных уголках, чтобы потом отчитать их за какую-нибудь глупость.