— Отлично. Есть ещё что-нибудь, что мне нужно знать, прежде чем я начну говорить?

Я снова переключаюсь в режим антикризисного управления — именно в этом я преуспевала на своей прошлой работе. По крайней мере, до тех пор, пока кризис не коснулся лично меня.

Я знаю Таню уже много лет. Раньше она возглавляла отдел по связям с общественностью команды Eagle — той самой, в которую Макс перешёл после нашего расставания. Тане почти сорок, и за годы работы в Formula World она повидала столько всего, что сейчас, кажется, ничто не способно её выбить из колеи. В отличие от нас с Адамом: мы оба обливаемся потом, а наши лица перекошены от тревоги.

Я всегда восхищалась Таниной несгибаемостью. Мы не то чтобы подруги, скорее просто приятельницы. Но подозреваю, что теперь всё изменится. И тут возможны два варианта: либо к концу этой истории мы станем лучшими подругами, либо возненавидим друг друга.

— Макс немного не в себе из-за того, что на последнем круге у него отказал двигатель, хотя он лидировал в гонке, — говорит Адам.

Судя по сдержанному, вежливому британскому английскому Адама, «немного не в себе» означает, что Макс в ярости и, возможно, даже устроил истерику прямо на трассе. Насколько я успела заметить за годы наблюдений за Formula World, большинство пилотов именно так и поступили бы.

— Макс держался молодцом, как всегда. Но было видно, что он чертовски зол, — невозмутимо замечает Таня.

— Ох. А какое место занял Эстебан? — Поскольку все знают о моей истории с Максом, я предпочла бы увести разговор от его персоны, по крайней мере пока.

— Десятое, — отвечает Адам, и Таня стонет.

— День выдался паршивый, — говорит она.

Ну и ну.

— Значит, команда уже не в духе.

Я не могу понять, усложнят ли мне и без того непростую задачу плохие результаты гонки или, наоборот, облегчат объявление.

— В общем-то, да, — подтверждает Адам.

— Кто-нибудь знает о моём отце? Не просочились ли какие-нибудь слухи? Кто-нибудь видел, как его увозили?

Таня качает головой. Её каштановое каре до плеч развевается на ветру. Как ей удаётся избежать пушистости волос при такой влажности?

— Не думаю. Он был в дальней части боксов, и один из ребят помог ему перебраться в подсобное помещение с кондиционером, после чего вызвал помощь. Парамедики вынесли его через боковую дверь, которая недоступна для прессы и публики. Наверное, люди решили, что скорая приехала за кем-то, кто получил тепловой удар.

Бедный мой папа.

Я уже собираюсь спросить, не замечали ли они каких-нибудь признаков недомогания, но мы подъезжаем к боксам.

Гольф-кар останавливается, и мы все выходим. Рядом с боксами стоит одна из наших машин — обтекаемый чёрно-оранжевый болид Formula World с открытыми колёсами. Страсть и смысл жизни моего отца.

Словно по сигналу, открывается боковая дверь.

В дверном проёме появляется Джек, один из двух инженеров нашей команды. Его крупная фигура почти полностью загораживает проход. Он высокий, светловолосый, с загорелой грубоватой кожей — будто всё время проводит на открытом воздухе. Он похож на человека, который всю жизнь занимался сёрфингом, парусным спортом, гонками… и выигрывал их. Выражение его лица мрачное, но оно светлеет, когда он замечает меня.

— Лили!

Я уже думаю, что он протянет мне руку, но вместо этого он заключает меня в свои огромные объятия.

— Блрб, — невнятно бормочу я ему в подмышку.

Это одна из множества причин, по которым я ненавижу объятия. Я невысокая, поэтому меня всегда прижимают к чьей-нибудь подмышке или груди, и приходится вдыхать чужой запах тела.

Я высвобождаюсь из его объятий, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Дело вовсе не в Джеке — он замечательный человек. Год назад, когда его только взяли в команду, мы с отцом даже ужинали с ним. Просто я терпеть не могу объятия. Они кажутся мне странными, фальшивыми и ужасно неловкими.

А после гонок добавляется ещё и пот. Все вокруг обливаются потом, и теперь меня буквально передёргивает от холодного, липкого запаха, который будто въелся в кожу. А ведь мне сейчас нужно сосредоточиться.

— Как Адриан? — спрашивает Джек, даже не подозревая, что меня до сих пор передёргивает от ощущения его холодной, влажной кожи.

— Сейчас он на операции. Перед тем как его увезли, он взял с меня обещание сказать команде несколько слов.

Из боксов доносится гул голосов: разные акценты сливаются в негромкий гомон. Джек делает мне знак.

— Хочешь что-нибудь быстро обсудить, прежде чем войдёшь?

— Да.

Я тихонько закрываю дверь и жестом приглашаю Таню, Джека и Адама собраться вокруг меня. Оба мужчины такие высокие, что мне приходится выпрямиться во весь свой рост — сто пятьдесят семь сантиметров — и задрать голову, чтобы встретиться с ними взглядом. Обычно на такую важную встречу я надела бы туфли на каблуках, но, торопливо натягивая кроссовки у себя в квартире, я и представить не могла, что всё это произойдёт.