В отличие от ассистентов других пилотов, которые в основном таскают за ними воду и шлемы, Лукас для меня — буквально всё. Он начинал как мой физиотерапевт, когда я только пришёл в гонки, будучи новичком, но вскоре стал моей правой рукой. У него есть диплом и опыт в области физиотерапии и медицинских наук, а до прихода в Formula World он работал со сборной Бразилии по лёгкой атлетике. И самое главное — он следит за тем, чтобы я был в отличной форме как физически, так и психологически.

Он также мой лучший друг.

Лукас отвечает за всё: от моего распорядка дня и питания до организации поездок. Чёрт, у нас даже одинаковые татуировки со словом Loyalty («верность»), нанесённым на родных языках, на правых бицепсах. Некоторые таблоиды строили догадки, будто мы геи. Но это не так — мы скорее братья-близнецы, хотя он бразилец и на пять лет старше меня.

Мы плюхаемся на два жёстких пластиковых стула.

— Такое ощущение, будто двигатель просто выдохся. Не понимаю, — говорю я ему.

Он хмыкает, и я рассказываю, что произошло на трассе. Именно это Лукас умеет лучше всего — слушать. Он задаёт несколько вопросов о двигателе, а затем спрашивает:

— А как твоё плечо? Всё в порядке?

— Да, никаких проблем. — Я замолкаю, а потом выдаю целую тираду ругательств на немецком.

Лукас приподнимает бровь.

— Ничего себе. Никогда не видел, чтобы ты так эмоционально реагировал на сход с дистанции.

Я хмуро смотрю на него.

— Неправда.

— Похоже, дело не только в этом.

Я так жадно пью воду, что струйка стекает по подбородку. Вытерев лицо, я вздыхаю.

— Сейчас я не готов к сеансу психотерапии, приятель.

— Я просто говорю, что ты слишком остро всё воспринимаешь. Знаю, как сильно ты хочешь победить, но что-то подсказывает мне, что расстроен ты совсем по другой причине.

Лукас знает меня слишком хорошо.

— И это совершенно не связано с тем, что мы в Майами, а именно здесь…

— Ни в коем случае. — Я качаю головой. — Пойду в душ. Увидимся через несколько минут в комнате для разбора гонки.

Я вижу, что он не верит моему ответу. От него ничего не скроешь. Кроме родителей, он самый близкий мне человек на свете.

— Приготовлю тебе восстанавливающий напиток, — говорит он, с трудом поднимаясь на ноги.

— Спасибо, буду благодарен.

Мы стукаемся кулаками. Единственный плюс во всей этой ситуации — я могу принять душ, не отвлекаясь на послегоночную пресс-конференцию. После такого грандиозного провала на последнем круге мне всё равно придётся дать несколько интервью, но хотя бы буду чистым.

Мы выходим через заднюю дверь боксов и направляемся к Recharge Station команды Онассис — огромному мобильному комплексу, построенному из экологически чистой австрийской древесины. По дороге меня перехватывает репортёрша из одной немецкой газеты.

— Макс, что произошло на трассе?

Хотя мне хочется на неё накричать, я никогда не проявлял агрессии или враждебности по отношению к прессе. Это не в моём стиле. Даже когда я был моложе и вёл себя совершенно неуправляемо, выступая в одной команде с Данте Аннунциатой — таким же оторвой, пока не женился.

Мы с Лукасом останавливаемся и смотрим на журналистку средних лет, которая прекрасно разбирается в автоспорте. Она уже много лет освещает события Formula World.

— Я шёл к победе, но что-то пошло не так, — отвечаю я по-немецки. — Я потерял мощность, а команда — очки. Вот и всё.

— Спасибо за вопросы, — вежливо произносит Лукас. — Простите, но нам пора идти.

Его задача — ограждать меня от любых отвлекающих факторов в гоночные уик-энды, в том числе от назойливых журналистов.

Несмотря на то что она продолжает засыпать меня вопросами, я замолкаю, и мы направляемся внутрь мобильного комплекса, куда представителям прессы вход запрещён. Там наши с Лукасом пути расходятся: он идёт на кухню, а я — в свою комнату. Там я смогу принять душ и спокойно кипеть от злости.

Я машу женщине за стойкой у входа — здесь члены команды могут взять перекус, напитки и столь необходимый эспрессо. Она нажимает кнопку, открывая мне проход через дверь с тройным замком, и я прохожу в заднюю часть здания.

Моя комната находится на втором этаже этого гигантского сооружения, которое команда каждый раз собирает и разбирает перед американскими гонками. Для европейских этапов у нас есть ещё один такой же комплекс. Онассис ни на чём не экономит, когда дело касается старых семейных денег.

Комната Эстебана больше напоминает игровую: там есть видеоигры, маленький настольный футбол и кресло-мешок.

На её фоне моя комната выглядит стерильной. Единственное, что выбивается из общей обстановки, — массажный стол с безупречно белыми простынями и маленькой подушкой. Белый шкаф функционален и вместителен — в нём хранится всё необходимое. Небольшие бежевые письменный стол и стул сочетаются с диваном. Единственные яркие пятна в интерьере — фотографии моего родного Тюбингена в Германии, в рамках на стенах.

В этот момент поражения мне не нужны никакие отвлекающие факторы. Никаких журналистов. Никаких болельщиков. Никаких излишеств.

Единственный, кому здесь разрешено находиться, — Лукас. И то только с моего позволения.