Чуть больше часа спустя я вбегаю в огромную больницу в центре Майами. Мне хватило сообразительности умыться, собрать волосы в небрежный пучок и переодеться: вместо грязной одежды я надела синее платье на тонких бретелях и кроссовки. Но принять душ так и не успела.

В холле меня встречает врач в белом халате. У него добрые глаза и мягкая улыбка, но брови озабоченно сведены. В свете люминесцентных ламп я замечаю, как на его лбу выступили капельки пота. Я пытаюсь объяснить, кто я и зачем пришла, но слова путаются и вылетают изо рта бессвязным потоком.

— Что случилось? Папа! Как он? — Я задыхаюсь от тревоги и страха.

С моим отцом никогда прежде ничего подобного не случалось. Скорее наоборот: даже в свои шестьдесят три он выглядит крепким и сильным, почти неуязвимым.

— Я доктор Михир Патель. Рад познакомиться с вами, мисс Она́ссис. Очень жаль, что наша встреча происходит при таких обстоятельствах, но во время гонки у вашего отца случился сердечный приступ.

— Что? Нет! — Я прижимаю ладони ко лбу.

— Сейчас его состояние стабильно. Мы дали ему препараты для разжижения крови и нитроглицерин, чтобы улучшить кровоток и снизить нагрузку на сердце. Также вводим тромболитические препараты — так называемые растворители тромбов. Мы хотим приступить к ангиопластике, но ваш отец настоял на том, чтобы увидеться с вами до операции. Мы также связались с вашей матерью.

— Операции? — Кажется, я способна только выкрикивать односложные вопросы.

— Ангиопластика — распространённая процедура. Она позволяет нам осмотреть артерии изнутри и обнаружить место закупорки. Когда мы его найдём, то установим стент…

Доктор Патель ещё несколько минут что-то объясняет, пока я пытаюсь удержаться на ногах, опираясь о стену. У моего отца случился сердечный приступ? Но ведь он бегает, делает растяжку, а маме даже удалось уговорить его раз в неделю пить смузи из кейла. И где моя мама? Я никак не могу уследить за ней. Чёрт возьми, папа и сам едва справляется с этим, хотя они женаты уже больше тридцати лет.

— Мне нужно его увидеть, — выпаливаю я.

— Конечно. Сейчас его состояние стабильно.

Доктор жестом приглашает меня следовать за ним. Я молчу, пока мы поднимаемся на лифте, а затем идём по длинному стерильному коридору, залитому ярким, зловещим светом люминесцентных ламп. Перед тем как открыть дверь, он останавливается.

— Мы хотели бы как можно скорее перевести его в операционную.

Я протискиваюсь мимо врача. На больничной койке лежит мой широкоплечий, крепкий отец. Только сейчас он совсем не выглядит таким сильным. Кожа у него пугающего серого оттенка, а глаза закрыты.

— Папа, — всхлипываю я, бросаясь к его кровати.

Я беру его руку в свою и чувствую, какая она холодная и влажная. Грудь отца тяжело вздымается и опускается. На лице застыло выражение боли. Трубка в носу закреплена пластырем на щеках, к рукам прикреплены провода, а аппараты издают непрерывные сигналы. Я слышу, как вся система отслеживает его жизненные показатели, и тихое мерное капанье из капельницы. Дыхание у него медленное и поверхностное.

Я слышу и собственное сердце, бешено колотящееся в груди.

Отец открывает глаза.

— Kamari mou, — тихо произносит он.

Так он называет меня всегда. Это греческое выражение означает «моя гордость», и никогда прежде эти слова не заставляли меня рыдать так сильно, как сейчас.

Он произносит длинную фразу по-гречески — я не понимаю ни слова. Несмотря на то что он жил в самых разных странах мира и много лет был женат на моей американской матери, в минуты стресса или душевного потрясения он всегда возвращается к родному языку. Он так и не удосужился научить меня греческому, вместо этого во время учёбы в школе-интернате в Новой Англии настаивал, чтобы я изучала китайский и испанский.

Я осторожно присаживаюсь на край его кровати и обхватываю большую отцовскую ладонь обеими своими руками.

— Что случилось? Как ты себя чувствуешь?

— С этой чёртовой кислородной маской вроде получше. Я был в боксах, смотрел десятый круг, а потом потерял сознание. Следующее, что помню, — я уже в машине скорой помощи. Видимо, Джек нашёл меня на полу. Почти ничего не помню. Только пришёл в себя, когда меня уже везли сюда, в больницу.

Джек — инженер нашей команды. Кто ещё видел отца в таком беспомощном состоянии? Я прижимаюсь лбом к его руке, и по щекам начинают течь слёзы.

— Лили, не плачь, милая. Со мной всё будет хорошо. Они прочистят мне артерии, как засорившиеся трубы, и я буду как новенький. Но я рад, что ты теперь здесь.

Я поднимаю голову и немного успокаиваюсь, заметив озорной блеск в тёмно-карих глазах отца. Наверное, он доволен собой, потому что вспомнил американское выражение roto-rooter — так называют прочистку труб от засоров.

— Я не отойду от тебя ни на шаг и не покину больницу, пока ты не поправишься. Но тебе нужно немедленно на операцию. Доктор Патель сказал…