Последние пару лет я представляла, как однажды создаю семью с мужчиной, который любит меня и разделяет мои ценности. Ценности, в которых нет места компромиссам ради чека, если на кону безопасность детей. Но этот мужчина не может и никогда не будет Трэвисом, и мне стоит приказать сердцу не колотиться так быстро от одной лишь мысли о будущем, на которое я не имею права.

Удивительно легко забыть обо всем этом, когда до меня доходит реальность его признания.

Он хотел семью.

Он хотел быть отцом.

Хотел.

— Ты больше этого не хочешь? — спрашиваю я, надеясь, что он понимает: отвечать вовсе не обязательно.

— После того как я вернулся… после всего, что видел… Я не вынесу мысли о том, чтобы потерять кого-то близкого. И до сих пор не выношу.

Только сейчас до меня наконец доходит то, что я должна была понять с самого начала: Трэвис ни к кому не приближается, потому что боится потерь.

Вот почему он вечно угрюмое лицо в баре. Почему ему проще работать, чем проводить время с друзьями. Почему у него уже много лет не было отношений. Потому что, если он позволит себе привязаться, он снова может быть ранен.

— Но ты все равно купил большой дом, — вслух удивляюсь я так тихо, что сама не уверена, слышит ли он меня.

Теперь в нем сходятся все пазлы — в том, что он делает и чего не делает. В каждой мелочи.

Господи, Элли. Потому что я хочу, чтобы ты всегда была в безопасности, черт возьми. Если бы с тобой что-то случилось…

Разве не это он сказал мне, когда пытался уговорить переехать к нему?

Я не вынесу мысли о том, чтобы потерять кого-то близкого. И до сих пор не выношу.

— Я держу эту комнату пустой, потому что когда-то надеялся, что здесь будет детская. Но теперь, думаю, этого уже не случится.

Воздух с шумом вырывается из моих легких.

— Я не могу заставить себя сделать из нее что-то другое. Это кажется неправильным, — добавляет он так тихо, как я еще никогда его не слышала.

— Трэвис… — начинаю я, не представляя, что вообще можно сказать, чтобы облегчить его боль. Если вообще можно.

— Я не рассказываю тебе это, чтобы ты меня пожалела, — говорит он, и в его словах проступает привычная ворчливость.

— Я знаю. Но ты мне небезразличен, и мне больно видеть, как ты страдаешь. Ты заслуживаешь исцеления.

Большой палец ласково скользит по моей руке.

— Сейчас мне легче. Я хожу на терапию.

Мне ненавистно, что брови сами собой взлетают от удивления.

— Правда?

— Да. Из-за посттравматического расстройства.

В голове снова отзывается наставление Джейды попробовать терапию, но я отталкиваю эту мысль.

— Это здорово. Я рада, что ты получаешь ту помощь, которая тебе нужна.

Даже если в груди по-прежнему зияет дыра — оттого, что мы сидим в этой пустой комнате. В комнате, которая должна была принадлежать самому важному маленькому человеку в жизни Трэвиса. Человеку, с которым он, возможно, так никогда и не познакомится.

Нет. Не плачь. Это не про тебя.

— Я хотел сказать вот что: я знаю, что ты что-то скрываешь, — говорит он, и от этих нескольких слов сердце словно останавливается. — Это не мое дело, но я хочу, чтобы ты знала: жить не своей жизнью — чертовски того не стоит. Ни секунды. Если бы я пошел на терапию раньше, если бы столько лет не врал себе, уверяя, что у меня все в порядке, возможно, сегодня эта комната не была бы пустой.

Мне кажется, я вовсе перестаю дышать.

— Я задам тебе один вопрос, и ты ответишь честно, — продолжает он таким серьезным тоном, что я могу лишь кивнуть. — Мне нужно за кем-то присматривать?

В горле пересыхает.

— В смысле?

— Тебе кто-то угрожает? Ты убегаешь от людей, которые хотят причинить тебе вред?

Я качаю головой, надеясь, что он услышит правду в моих словах.

— Нет. Не так. Мне ничего не угрожает.

По крайней мере, я так думаю. Да, кто-то почти вскрыл мою квартиру, была еще эта странная история с окном в машине, но с тех пор ничего не случилось. Сейчас мне спокойно. Я чувствую себя в безопасности под крышей Трэвиса.

Он смотрит на меня так долго, словно застыв на месте, а потом говорит:

— Ты можешь рассказать мне все, Элли. Я всегда буду на твоей стороне. Что бы ни случилось.

Мои губы приоткрываются. Воздух между нами снова меняется, вытесняя напряжение другим — тяжелым, густым. Тем самым, о котором я читала в книгах, видела в фильмах, но никогда не испытывала. И не думала, что когда-нибудь испытаю.

Моя ладонь на щеке Трэвиса замирает. Я задерживаю дыхание, когда он медленно поворачивает голову и прижимается губами к холодной коже моей руки.

— Мне жаль, что я был с тобой резок, — шепчет он мне в ладонь. — Я все еще учусь впускать людей в свою жизнь и, похоже, пока делаю это не слишком хорошо.

— Ты справляешься. Спасибо, что был со мной таким откровенным, — говорю я. — Ты мой самый любимый человек, Трэвис.

— А ты — моя слабость, Элли.