Дядя Нил закатывает глаза.

— Ладно, ладно. Хочешь побыть наедине с Элли — я понимаю.

Щеки у меня вспыхивают.

— Ой, это…

— Именно этого я и хочу.

Сердце начинает биться быстрее.

Улыбка не сходит с лица дяди Нила, пока его взгляд мечется между мной и племянником. Что именно он там видит, я не уверена, хочу ли знать.

Вскоре он уходит, соглашаясь, что устал и вообще хочет спокойно посмотреть свой любимый сериал перед сном.

Пока Трэвис везет его домой, я запираюсь в спальне и хватаю ноутбук. Я знаю, что не должна этого делать, но разговор с Томом не выходит у меня из головы. Единственный способ понять, нанесен ли ущерб, — поискать свое имя в интернете.

Эллисон Буччери готова рассказать о семейном насилии? Джордж Эден настаивает: ее заявление может изменить структуру соцсетей.

Вместо страха во мне закипает ярость, когда я читаю этот заголовок. Потому что что это вообще такое? Когда это я соглашалась что-то рассказывать?

Я сдерживаю порыв позвонить Тому и потребовать, чтобы он сказал правду. Сказать, что я не хочу иметь к этому никакого отношения. А еще лучше — чтобы они вообще перестали произносить мое имя. Но, когда я говорила с Джейдой раньше, она посоветовала мне сохранять спокойствие.

— В ближайшие дни в заголовках будет мелькать твое имя, — точно предсказала она. — Ты же знаешь, как работает интернет. Им нужны клики, вот и дразнят людей. Не обращай внимания. Для этого и нужны мы с Полом. Если все выйдет из-под контроля, мы тебе скажем.

Но я не могу оторваться, лихорадочно прочесывая уголки сети, куда мне вообще лучше не заглядывать, в поисках намеков на намерения Джорджа Эдена. А что, если он раскроет мою новую личность? Мое местоположение?

Одна мысль о том, что у «Логова» меня могут поджидать толпы журналистов, вызывает тошноту.

Я собираюсь открыть еще одну статью, где упоминается моя семья, как вдруг стук в дверь заставляет меня захлопнуть ноутбук так резко, что экран, кажется, мог треснуть. Проверять я боюсь.

— Это Трэвис, — говорит знакомый голос, с которым у меня связано слишком многое: спокойствие, безопасность, бабочки в животе.

Я сглатываю.

— Заходи.

Он медлит, открывая дверь.

— Можем поговорить? Ты сегодня вся на нервах. Случилось что-то, о чем мне нужно знать?

Все начинается тихо, неуверенно, словно мозг не может решить, достаточно ли мы в безопасности, чтобы опустить защиту, или лучше продолжать прятаться.

Я так устала.

И потому сердце берет верх, как всегда, когда рядом Трэвис. Вопреки здравому смыслу я ломаюсь.

Все начинается с кончиков пальцев, потом поднимается по рукам к плечам. В спальне не холодно, но тело все равно начинает сильно дрожать.

— Эй. — Он опускается передо мной на колени, ловя мой взгляд. Голос мягкий, но твердый. — Поговори со мной.

Во рту пересохло, сердце колотится слишком быстро.

Потому что что я вообще могу ему сказать?

Что с того момента, как ступила в этот город, вру всем подряд?

Что моей настоящей личности грозит быть выставленной на всю страну по национальному телевидению?

Что я не знаю, как перестать ненавидеть себя за все, что сделала и продолжаю делать?

Трэвис бережно отставляет ноутбук и берет мои дрожащие ладони в свои теплые.

— Дыши со мной, Элли. Давай.

Я подчиняюсь, и грудь тяжело вздымается. Мне требуется три попытки, чтобы сделать полноценный вдох.

— Вдох. Выдох. Еще раз.

Его большой палец начинает выводить успокаивающие круги по моей холодной коже.

— Вот так. У тебя отлично получается, Элли. Давай еще раз вместе?

По шее пробегает дрожь, и я киваю.

— Полегчало? — спрашивает он спустя несколько мгновений тишины, растянувшихся потому, что я не могу найти голос. Я снова киваю.

Он поднимается, не выпуская моих рук.

— Пойдем со мной. Хочу тебе кое-что показать.

Не успев толком все обдумать, я опираюсь на его силу, чтобы встать. Не отпуская его руку, иду за ним из комнаты. Я не ожидаю оказаться по соседству — в единственной комнате дома Трэвиса, которая совсем пустует.

Он хочет показать мне что-то… здесь?

Молча он закрывает за нами дверь и ведет меня к противоположной стене, а потом садится на пол. Тянет меня за руку.

— Иди сюда.

Обычные тревожные сигналы в голове, которые включаются всякий раз, когда я думаю о том, чтобы стать ближе к Трэвису, исчезают. Медленно я опускаюсь на деревянный пол и сажусь рядом с ним.

Я не знаю, сколько времени мы так сидим — в тишине и полумраке, пока я жду, когда сердце успокоится. Опираясь затылком о стену, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он уже смотрит на меня, в точно такой же позе.

— Зачем ты привел меня сюда? — шепчу я.

Он все равно меня слышит.

— Ради честности.

Нож, разрезающий открытую рану, ранил бы меньше.

Когда я снова говорю, голос напряжен:

— В каком смысле?