Логично.

— Зато я обожаю петь. — Не успеваю сказать, что нам и звуков города достаточно, как он заводит балладу «Fools Rush In».

Чёрт бы побрал. На первом же протяжном месте я морщусь. Прощай, идеальный вечер.

Я поворачиваюсь извиниться перед женой и вижу, как она сдавливает губы до белизны. В глазах пляшут смешинки, щёки розовеют — она изо всех сил сдерживает смех.

— Звучит как Чёрт утром, когда Брайан ушёл в офис без него, — её смешок смывает злость, подступавшую к горлу, и я сам начинаю смеяться. Она права.

— Не уверен, что выдержу это надолго, — говорю, когда певец берёт очередную «верхнюю».

Слоун прижимается ко мне, утыкается лицом в грудь и уже смеётся в голос:

— Боже, как же я скучала по тому, чтобы просто веселиться с тобой, — признаётся она, переведя дух.

Я сжимаю её сильнее. Чёрт, как я скучал по нам.

— Помнишь караоке на юрфаке? Ты обожал слушать, как все выходят петь, особенно те, кто фальшивил, — поддразнивает.

Помню я там не только это, но киваю — другая память может выдать в этом тесном коконе слишком явную реакцию.

— Думаю, Брайан до сих пор не оправился от твоей Бритни Спирс, — поддеваю в ответ.

— Нытик, — закатывает глаза Слоун, наверняка вспоминая, как тащила его на сцену, а когда он отказался — уселась ко мне на колени и спела ему в лицо. До сих пор содрогается при слове «караоке».

Она улыбается мечтательно.

— Я бы с удовольствием повторила.

Чёрт побери, да я всё бы отдал, чтобы подарить ей вечер плохих песен и смеха. Желание исполнить это для неё такое же сильное, как обнять её.

— Но ведь один раз мы его всё-таки вытащили, — напоминает она.

Над нами со звоном бьётся о крышу первая капля. Потом вторая, третья. Я делаю вид, что не слышу, сосредотачиваясь на жене.

— Только потому, что он был в стельку пьян.

— В штаты двадцать лет как переехал, — фыркает она. — Говори «пьяный», а не «в стельку».

Я смеюсь. Она всегда меня подначивала — и мне это чертовски нравится.

Дождь по крыше стучит уже увереннее, и даже штанины у меня промокают, но я не морщусь.

— Ладно, пьяный. И ты тоже — после семи «бомб» с Егермейстером.

Она мотает головой.

— Там были «рыжие дряни».

— Врёшь ты всё, — фыркаю.

— Никак нет. Я ненавижу «егербомбы», и ты разрешил мне выбрать. — Она улыбается так, что я моментально понимаю: она права.

Впрочем, так она и заставила меня тогда глотать ту жуть.

— Значит, «рыжие дряни», — подытоживает.

— Пусть будет так, — целую её в лоб, отлично зная, что она на сто процентов права. Если ей хотелось — я позволял. Я готов был дать ей всё — тогда и сейчас.

Как только мы въезжаем в Центральный парк, морось превращается в настоящий ливень. Ноги уже насквозь, и, пока едем, дождь бьёт в грудь и плечи.

Слоун дрожит, я прижимаю её ещё ближе.

После четвертой песни певец останавливается и оборачивается:

— Вы оплатили полный круг по парку, сэр, но уверены, что хотите продолжать?

Я смотрю на жену — мокрые пряди прилипли к лицу, нижняя губа предательски дрожит. Она держится молодцом, но она промокла и ей, без сомнения, холодно.

— В ресторан, — говорю, и сердце падает. Прощай, идеальная ночь.

— Салли, — она сильнее утыкается в меня, зубы стучат.

Я болван. Зачем я повёз её в такую погоду?

— Мы не можем куда-то идти в таком виде, — говорит она. — Поехали домой.

Чёрт-чёрт-чёрт. Она права.

Заглушая раздражение, спокойно прошу везти нас к пентхаусу. Едем молча, и тут меня осеняет и настроение взлетает. «Домой». Наш дом. Не «к ней». Домой.

Когда коляска тормозит у нашего подъезда, ливень такой, что я едва разбираю, как он желает нам хорошего вечера.

Я бросаюсь открывать дверь для Слоун, но она уже промокла добела. Волосы прилипли к щеке, вода струится вниз, её всю трясёт.

— Поднимайся. Погрейся в душе. Я что-нибудь нам достану поесть, — обещаю.

Вопреки ожиданиям, моя независимая, острая на язык жена не спорит — уходит без борьбы.

Я вновь ныряю под дождь — в магазин через дорогу. Минуту блуждаю в сомнениях. И тут взгляд цепляется за бело-жёлтую упаковку — и меня прошибает. В беременность с Ти Джеем Слоун сходила с ума по сэндвичем с беконом. Значит, есть шанс, что и сегодня зайдёт.

Я стою у плиты в спортивках и почти дожариваю бекон, когда она выходит из спальни.

— Я соскучилась по этому виду, — говорит она поверх негромкой музыки.

Я оглядываюсь через плечо и выпрямляюсь. Она в легинсах и майке, румяная, согревшаяся. Я ставлю греться чайник для неё.

— По мне или по бекону? — кривлю ухмылку, повернув голову так, чтобы видеть её.

— Однозначно по бекону, — дразнит. И боже, как мне это нравится. Она подходит сзади, обнимает меня за голый торс и прижимает губы к спине — сердце вздрагивает. Счастье почти щекочет под ступнями.