Ах да. Они считают, что я еду к очень требовательному клиенту. Несколько лет назад его бывшая ложно обвинила его в насилии над их двухлеткой. Понадобился год и куча заседаний, чтобы всё очистить, и в итоге ему отдали опеку. Недавно она снова начала закидывать его обвинениями, и приходится очень аккуратно с ним обращаться, чтобы он не сорвался.

— Ему на дождь плевать, — пожимает плечами Ло. — Он бы с тобой встретился и во время урагана пятой категории, если бы считал нужным.

Это правда. Он преданный отец.

— Ладно-ладно, — отмахиваюсь и иду в коридор попрощаться с сыном.

— Спокойной ночи, Ти Джей.

Он спрыгивает с нижней койки и бросается ко мне на шею.

— Обещаешь, что будешь здесь, если я проснусь ночью? И что утром за пончиками?

Я киваю и крепко его обнимаю. Один из неприятных последствий нашей разлуки — постоянная потребность в уверениях. Сердце разрывается каждый раз, когда в его голосе слышу тревогу, что меня рядом не будет.

Наконец он отпускает и забирается обратно.

— Люблю тебя, дружок, — говорю, выходя в коридор.

По дороге в город я игнорирую температуру на панели. Ну и что, что плюс шесть? Ночь — остынет. И мадам Э сказала, что всё будет идеально — значит, дождя не будет.

Судьба хочет, чтобы у нас со Слоун получилось. Даже мадам Э это понимает. Она не допустит, чтобы дождь всё испортил.

Нервозность, что закручивает живот, пока лифт поднимает меня к нашей прежней квартире, — непривычна. Домой — в пентхаус, где мы годами жили со Слоун и Ти Джеем — возвращаться было самым спокойным моментом дня. Я хочу к этому вернуться. И сегодня — ещё один шаг. Показать жене, насколько она особенная, как много для меня значит, — единственная цель.

План выверен до мелочей: я даже забронировал ту же контору, что двадцать лет назад, для прогулки в карете. Потом — столик в её любимом ресторане.

Когда лифт доезжает, я перехватываю букет, двери открываются в небольшой коридор, и я иду прямо к двери. Ключ у меня есть, но вместо этого стучу.

Слоун открывает почти сразу, сияя.

— Мне очень нравится, как на тебе сидит серый костюм. — Я знаю. Ради этого и надел. — Я не слишком просто одета? — Она хмурится, глядя на чёрные брюки и голубой кашемировый свитер, облегающий её, как вторая кожа.

Мой взгляд сам падает на небольшой бугорок — там растёт наш ребёнок, и ладонь чешется коснуться. На шестнадцатой неделе у неё уже по-настоящему видно.

Возможно, это не лучшая идея, но я уступаю и кладу ладонь ей на низ живота.

— Ты идеальна, — шепчу. Другой рукой поднимаю цветы. — Для тебя.

Её взгляд становится более мягким, она вдыхает аромат. Когда опускает букет, я наклоняюсь и касаюсь её губ.

Она вздыхает мне в рот, и сердце спотыкается.

Да, всё будет идеально.

Правда, уже через десять минут, когда мы выходим из подъезда, я начинаю сомневаться — и в «идеальности», и в мадам Э. С какого чёрта стало теплее, чем когда я выезжал из Джерси? И откуда взялись эти тучи? В таком не то что полную луну — звёзд не видно.

Странно тихо, когда у нас перед носом останавливается мужчина на велосипеде. К нему прицеплена небольшая полуприкрытая коляска с неоновой вывеской «Love».

— Это что? — спрашивает Слоун.

О, чёрт побери. Живот уходит в пятки, виски моментально в поту.

Когда я звонил насчёт лошадей, тип на линии сказал, что «теперь прогулки другие». Но насколько «другие», не объяснил, а я не спросил. Я только сказал, что ладно, если суть сохраняется.

Болваны, надо было уточнить. Сиденье за велосипедом еле на меня одного рассчитано, не то что на двоих и мой плед.

— Похоже, это наш транспорт. Прокатит нас по парку, — выдавливаю. Или нет. Не представляю, как этот худыш может тащить нас обоих.

— Как думаешь, это хорошая идея? — спрашивает Слоун, не отрывая взгляда от нелепой вело-коляски. — Обещали проливной дождь.

— Нет, — торопливо уверяю я, чувствуя, как сжимается грудь. — Из достоверных источников знаю, что дождя не будет.

Она смотрит на плотную пелену туч и пожимает плечами.

— Как скажешь.

Мужчина на велосипеде купается в странном розовом свете.

— Мистер Мерфи? Садитесь. Если хотим опередить дождь, пора выезжать.

— Дождя не будет, — бурчу я, хотя уверенности с каждой минутой меньше — небо темнеет.

Он склоняет голову, лицо у него в розовых тенях.

— Говорите себе всё, что поможет.

Я помогаю Слоун забраться в эту «карету», если это вообще можно так назвать, затем втискиваюсь рядом. Между лавкой и передней стенкой — сантиметров тридцать, ноги едва помещаются, колени упираются почти в подбородок. Я глубоко выдыхаю, прогоняя раздражение, и притягиваю Слоун к себе.

— Зато уютно, — улыбаюсь я, хотя улыбка выходит больше похожей на гримасу.

Слоун поджимает губы, в точности как час назад Ти Джей, и глухо мычит.

Мужчина встаёт на педали, налегает всем весом и мы катим по улице.

На повороте к проспекту он оборачивается к нам. Я хочу велеть ему смотреть на дорогу, но не хочу ловить взгляд Слоун, поэтому молчу.

— Обычно я включаю музыку, но колонка барахлит, — пожимает он плечами.