Уверенность в ее голосе удивляет меня так, что я почти забываю о надвигающейся панике из-за возможных осложнений. Почти. Но от накатившей тревоги уже никуда. Я обещаю Ло, что встречусь с ее клиенткой, и иду спать.

Салли уже под одеялом, листает телефон. Но стоит мне войти, он гасит экран и облизывает меня взглядом.

На мне ничего особенного. Просто майка Def Leppard, которая раньше была его, и легинсы. Мы оба знаем: они все равно окажутся на полу — даже если сегодня ничего не случится, потому что просыпаюсь я редко в чем-то.

Хочу ли я «чего-то» сегодня?

Я прикусываю губу. До того, как Ло упомянула беременность и запустила мой вихрь, — да. И сейчас, глядя на мужа — на широкую, голую грудь, мой вечный тихий берег, утешение, — больше всего хочу пойти к нему. Чтобы он меня обнял. Но с Рождества — только поцелуи и долгие взгляды.

— Что не так? — спрашивает он с теплотой тревоги в голосе.

Я моргаю, возвращаясь в реальность, и пожимаю плечами.

— Накрыло немного.

Он сжимает губы и всматривается.

— Хочешь побыть одна?

Я качаю головой. Это я знаю точно.

Все его тело расслабляется, он протягивает руку.

— Иди сюда, дорогая.

Я бросаюсь к нему, и еще до того, как плюхаюсь рядом, он уже тянет меня к себе на грудь и гладит по волосам.

Вздох облегчения вырывается мгновенно.

— Поговори со мной, Слоун. Что случилось? Если дело в нас, я вывезу.

Сердце внутри болезненно сжимается и выворачивается. Отчаяние в его голосе, его решимость все сделать правильно вызывают слезы. Но ровный стук его сердца мгновенно убаюкивает мои страхи, и я расслабляюсь в его объятиях.

— Мне страшно. — Я выдыхаю, и облегчение накрывает с головой. — Я боюсь беременности, нас, работы. Мне неловко, что я не кричу о беременности на каждом углу. Ненавижу, что в то время, когда мне должно быть просто радостно, я полна противоречий. Это несправедливо по отношению к нашему ребенку. — Я оглядываю комнату. Без двухъярусной кровати тут посвободнее, но все равно тесно. — Где мы вообще разместим малыша? А если меня уложат на сохранение? — Нервы опять берут верх, и я дышу чаще. — А если я не смогу работать? Если снова потеряю себя? Я не хочу назад, Салли. Сейчас все хорошо, но… — Я моргаю, прогоняя слезы. — Я не могу вернуться к тем, кем мы были.

Понимаю, что это тяжело слышать, но мне нужно было это сказать. Когда в ответ — тишина, я вздрагиваю: вдруг зря? У нас было такое хорошее свидание, а я тащу прошлое. Но набравшись смелости, поднимаю взгляд — и он улыбается.

— Почему ты улыбаешься? — шепчу я. Все тело тает. Если он улыбается, значит, не все так плохо.

Улыбка мужа ширится.

— Потому что ты разговариваешь со мной. И слишком долго я ждал именно твоих слов.

Я качаю головой. Не может быть.

— Правда?

Он кивает.

— Не было ни одной вещи, по которой я не скучал, пока мы были врозь. Но тишина — то, как ты меня вымораживала, заслуженно, — ломала так, что я не знал, восстановлюсь ли. Поверь: я улыбаюсь не потому, что твои эмоции мне кажутся вздором. Наоборот. Они абсолютно понятны. Это место — дыра. — Его взгляд теплый, внимательный. — И мне тоже страшно. Мне страшно, что ты поймешь: без меня тебе лучше. Что ты вернешься в Нью-Йорк, и я потеряю шанс вернуть семью. — Взгляд соскальзывает на мой живот, он с тяжелым вздохом закрывает глаза. — И мне страшно, что с тобой и с нашим малышом что-то случится. Мне страшно все чертово время, Слоун. Ты — мой мир, и меня разрывает от одной мысли, что я почти это упустил.

Я глотаю неровный вдох. Сколько времени я хотела именно этого — чтобы он открывался, держал меня.

С мягкой улыбкой он проводит большим пальцем по моей щеке.

— И при всем этом я счастлив. Потому что, да, я не все могу исправить, но у меня больше шансов, если ты говоришь со мной. Пожалуйста, прошу тебя, продолжай. Говори, что мне делать, чтобы ты была счастлива. Это все, чего я хочу — быть тем, кто нужен тебе, Ти Джею и этому малышу. — Он кладет ладонь на мой живот и рисует успокаивающие круги.

Я подаюсь ближе, подставляя губы, и Салли не колеблется — дает мне ровно то, что нужно.

Возможно, все действительно так просто. Возможно, он прав. Мы просто стараемся. Нет никаких гарантий, и пытаться просчитать все варианты — выматывает. А открываться ему, говорить с ним — и знать, что он именно этого и хочет от меня? Это не утомляет. Это освобождает.

Его язык нежно касается моих губ, ладонь ложится мне на челюсть, удерживая, пока он забирает и забирает, углубляя поцелуй.

— Боже, — шепчу я, кружась от желания.

Он склоняет мне голову и осыпает поцелуями шею, линию челюсти, снова мои губы.

— Скажи, жена. Расскажи, чего хочешь.

Я цепляю его грудь, не в силах сразу облечь в слова то, чего жажду. Я знаю одно: я хочу его. Весь — до последнего.

Салли стягивает меня на себя, пока я не оказываюсь у него на коленях. Потом качает бедрами, чтобы я почувствовала каждый миллиметр его твердой длины между моих бедер.

— Черт, — сиплю я.

— Этого ты хочешь? — дразнит, с маленькой улыбкой.