Но живот неприятно сжимается, когда я представляю, как Салли подписывает бумаги. А когда думаю о том, как Эми, наверняка, только и ждет этого момента, мне приходится сдерживать порыв согнуться пополам. Она, скорее всего, и подаст их от имени Брайана, и сделает это с широкой улыбкой. А потом войдет в кабинет моего мужа в платье с глубоким вырезом и пригласит его на ужин. У него не будет причин отказать. К тому времени он мне уже ничего не будет должен. А я буду беременной и, скорее всего, прикованной к постели.

— Слоан? — голос Салли вырывает меня из потока мыслей. Когда я оборачиваюсь, на его лице читается тревога. — Всё в порядке?

Я опускаю подбородок. Это ложь. И притворяться становится всё труднее. Я киваю еще раз, а потом качаю головой.

— Нет.

Он крепче сжимает руль, костяшки белеют, и он внимательно изучает меня, бросая короткие взгляды с дороги.

— Что случилось?

— Мне никогда не нравилось, как Эми на тебя смотрит.

Он морщится и бросает взгляд в зеркало заднего вида.

— Стажерка Эми? Из-за этого весь сыр-бор?

Щеки пылают от стыда, но мне надоело прятать каждую свою мысль. Мы ждем второго ребенка. Мы живем вместе — пусть и временно, по необходимости и в компании слишком большого количества соседей. Нам предстоит провести следующие восемнадцать лет, воспитывая детей вместе, и если мы хотим справиться, нам придется научиться говорить честно.

— Да, — выдыхаю я, пока мы медленно ползем в потоке машин. — Скажи мне честно, пожалуйста. Ты говорил, что никогда не изменял…

Салли глухо рычит, руль жалобно скрипит в его руках.

— Я даже не смотрел на других женщин с тех пор, как встретил тебя.

Он не сводит взгляда с дороги, но боль, исходящая от него, накрывает меня с головой.

Я отмахиваюсь от этого чувства, выпрямляясь и расправляя плечи.

— До тех пор, пока мы не расстались.

Он резко дергает руль, сворачивает на обочину и с силой втыкает рычаг в «паркинг». Когда он поворачивается ко мне, его серо-голубые глаза буквально пылают, дыхание сбито.

— Никогда. Ни разу. С того самого дня, когда ты вошла на лекцию судебных правонарушений в клетчатой черно-красной юбке и водолазке. Я услышал твой смех. Ты разговаривала со своей подругой… — он зажмуривается, будто пытаясь вспомнить имя.

— Самантой, — подсказываю я.

Его глаза распахиваются, и он резко кивает.

— Да, с ней. Я услышал твой смех и сердце у меня подпрыгнуло в горло. В тот момент я понял, что женюсь на тебе. Что проведу всю жизнь, гоняясь за этим звуком. — Он качает головой, и с него буквально сходит раздражение. — Дорогая, я знаю, что все испортил. Ты уже очень давно так не смеялась и в этом виноват только я. Но клянусь всем, что у меня есть, эти чувства никуда не делись. Они даже не потускнели. Ни одна женщина на свете не может сравниться с тобой.

Сердце колотится в груди не только от его слов, но и от того, как он их произносит. От того, как смотрит на меня — будто хочет выжечь их в моей памяти. В моем сердце.

И, черт побери, у него получается. Я верю ему. И ненавижу себя за это. Он говорит искренне. Он действительно все это чувствует. Я просто не уверена, что мы когда-нибудь сможем снова стать теми, кем были тогда.

Я закрываю глаза — не могу вынести его пронзительный взгляд.

— Я верю тебе. Нам бы… ехать дальше.

Когда я наконец набираюсь смелости снова посмотреть на него, он уже проверяет зеркала и возвращается в поток. Я краем глаза поглядываю на него каждые пару минут, пока мы движемся к тоннелю, и с каждой милей он будто чуть-чуть расслабляется. К тому времени, как мы выезжаем из Линкольн-тоннеля, он улыбается.

И только теперь я понимаю, что не помню, когда видела его улыбающимся в последний раз. По-настоящему улыбающимся, а не с той натянутой гримасой, от которой он похож на рычащего зверя. Я изучаю изгиб его губ, линию плеча, когда оно больше не напряжено. Смотрю на его пальцы, отбивающие ритм под тихо играющую музыку.

— Почему ты выглядишь счастливым? — я боюсь спровоцировать ссору, но мне нужно знать.

Мой муж поворачивается ко мне с самой настоящей широкой улыбкой.

— Потому что ты, дорогая, только что подарила мне надежду.

— Надежду? — у меня вырывается нервный смешок.

— Да, — говорит он, уголок его рта поднимается еще выше. — Ты ревновала. — Его глаза светятся, их прежняя грозовая синева стала ярче и теплее. — А если ты ревнуешь — значит, у меня все еще есть шанс.

Я шумно выдыхаю, чувствуя, как мозг отказывается работать. Проклятье, этот мужчина чертовски прав. Я ревновала. И да, после этого разговора во мне тоже шевельнулось что-то вроде той же тревожной и опасной надежды.

Остаток пути мы проводим, напевая знакомые мелодии. Так лучше. Так безопаснее. Так меньше шансов испортить хрупкое перемирие, которое мы, сами того не желая, заключили.

Когда мы входим в квартиру, ужин уже накрыт на столе. Остаток вечера проносится молнией — болтовня, домашние задания, настольный теннис. Дети уговаривают парней сыграть три раунда, пока мы с Ло моем посуду.